Ермак усомнился:
— Будет брехать-то. Воевода-немец у тебя на свадьбе?
Дороня возмутился:
— Да чтоб мне...
— Ладно, верю.
Дороня не ошибся. Ротмистр Юрген Фаренсбах подъехал к Хованскому:
— Я прибыл в помощь от главного воеводы Воротынского и должен сообщить, что вам следует отходить к Молодям. Князь поставил вагенбурги неподалёку от селения, надо постараться заманить туда войско крымского царя. Там его ожидают полки, пищали и моя пехота.
— Раз приказано, отступим. Только кто прикроет Хворостинина? Воевода бьётся против всего татарского войска.
— Я со своими всадниками готов вступить в бой и помочь князю.
Хованский отыскал глазами Дороню:
— Эй! Безухий! Бери немцев, казаков да поспешай на выручку к воеводе. Скажи, помощи боле не будет, пусть татар к Молодям, к гуляй-городу утягивает. Мы туда же отходим.
— Это мы с превеликим удовольствием, токмо и ты, князь, не забудь конных стрельцов малость оставить, чтобы за нами телеги в проходы закатили, когда мы от татар уходить станем. Всё какая-никакая ворогу заминка.
Фаренсбах, посмотрел на казака.
— О, Дороня?! Жених?!
— Я. Вот и подарочек ваш со мной, — Дороня указал на пистолет за поясом, — а вот сотоварища моего — Фабиана, гляжу, с вами нет.
— Сотник Фабиан Груббер поставлен защищать вагенбург. Поспешим, твоему воеводе не помешает наша помощь...
Помощь подоспела вовремя. Конная рать Хворостинина прошла вереницу татарских сотен почти до середины, здесь сопротивление усилилось. Сыновья Девлет-Гирея получили от отца подкрепление и теперь сами наседали на русских всадников. Появление иноземной конницы и казаков заставило крымчаков отхлынуть. Передышка дала Фаренсбаху возможность поведать Хворостинину о задумке Воротынского. Дороня передал слова Хованского.
— Раз так, будем отходить, пока не опомнились. — Хворостинин глянул на дорогу, усеянную вражескими телами. — Теперь и спину показать не зазорно. Славно крымчаков за хвост куснули, пущай, озлённые, за нами побегают!
По сигналу конники Хворостинина развернулись и помчались назад. Вовремя. К месту схватки уже приближались двенадцать тысяч ногайцев Теребердея. Обеспокоенный хан направил их в помощь сыновьям.
Как только воины Хворостинина оказались за повозками, воевода призвал Дороню:
— Бери заводного, скачи к Воротынскому. Скажи Михаилу Ивановичу, пусть готовится встречать гостей. Передай, к самому гуляй-городу подведу басурман. Бить надо наверняка. Помнишь, как под Заразском?
— А то.
— Коли помнишь, скачи.
Дороня ускакал, Хворостинин отдал приказ:
— Раненые и у кого кони худые, уходят лесом. Остальным поджидать татар, как приблизятся, стреляй, поджигай повозки и на конь. Скакать что есть мочи. Не отставать, с противником не схватываться. Всё делаем по уговору...
ГЛАВА ПЯТАЯ
И под гуляем городом сеча была великая.
Московские полки оседлали вершины холмов, что упёрлись подножьями в мелководную речку Рожайку. На самом высоком встал Большой полк. Посоха расстаралась, скоро вырыли мужики-труженики пусть и не глубокий, но всё же ров. За рвом полукруглой верстой растянулся гуляй-город — немалая пособа в войне, особливо с кочевниками. И тут не мешкали. Городовики и мостовики, под бдительным оком гулявого воеводы и розмыслов, соединили крючьями и петлями телеги с трёхаршинными щитами из толстых дубовых досок, а местами врыли деревянное прикрытие в землю, укрепили бревенчатыми укосинами, приделали площадки для стрельбы и прикрытия сверху, приставили к ним лестницы. В щитах бойницы, у бойниц пушкарские наряды, стрельцы, лучники, самострельщики. В гуляй-городе, опричь Большого полка, иноземный отряд и казаки Черкашенина. Остальные встали на холмах, по правую и левую руку. Полк Левой руки при обозе. Эти тоже спешно укреплялись, рыли рвы, окопы, ставили телеги, китаи из жердей и прутьев, деревянные щиты, частоколы из заострённых кольев. На оконечностях боевого строя маячили конные отряды дворян и казаков, готовые прикрыть русское воинство.
Воротынский находился на наблюдательной вышке, но свидеться с глазу на глаз с большим воеводой Дороне не пришлось. Казак хотел ступить на лестницу, но дорогу заступил стрелецкий голова:
— Осади! Куда прёшь! Нетто зван на совет воинский?
— С важной вестью я от князя Хворостинина, — буркнул Дороня. — Нужно немедля доложить.
— От Хворостинина, молвишь. — Голова задумался. — Нельзя. Михаил Иванович воевод собрал. И ваш воевода Хованский там же, недавно со своими людьми прибыл. — Ткнув указательным перстом вверх, добавил: — Думу думают. Ты мне скажи, я передам.
— Ты кто таков, вести тебе выкладывать?
— Стрелецкий голова Осип Исупов.
Деваться некуда, дорог каждый миг, да и силой не прорваться: у вышки дюжина стрельцов, и стоит голове сказать слово... Дороня выложил всё, а в конце поторопил голову:
— Не мешкай, Осип, татары вот-вот нагрянут.
Но голова и без того с озабоченным видом затопал по лестнице.
— Слово в слово передай! — бросил казак вдогон.
Отираться у вышки резона не было, Дороня решил отыскать Прохора и Фабиана Груббера. Прохор состоял на службе в Большом полку, но один из стрельцов поведал, что его прошлым вечером отправили гонцом в Серпухов, подсказал служилый и местонахождение иноземцев. Фабиана казак отыскал не сразу. Заплутал в бурлящем многолюдстве стана, остановился. Мужики в посконных рубахах, а кто и без них, разгружали телегу с брёвнами. Один из них, бородатый, с родинкой под глазом, показался Дороне знакомым. Уж больно похож на вожака посошников, что в прошлогоднее нашествие татар подсобили им с Ермаком в устройстве засады. Он и указал, куда идти. Дороня расспрашивать о прошлом не стал, не до того, да и мужик его не признал.
Австриец стоял на смотровой площадке гуляй-города. Дороня поднялся по лесенке. Фабиан обернулся, расплылся в улыбке:
— Mein freund! Неужто ты!
— Я, Фабиан. Не ждал? — Дороня обнял знакомца. — И где же ты пропадал?
— Я не есть пропадал. Татар сжигаль Москва, мне быть кремль. Порохофой погреб взрыфался, я ходить близко. Огонь кусал меня нога и живот... Уф, шарко. — Груббер снял шлем, утёр лицо, разворошил длинные влажные волосы.
День действительно выдался знойным. Рубаха и суконная безрукавка Фабиана распахнуты, металлический нагрудник лежит у ног. Австриец продолжил рассказ:
— Мой долго лечился, потом отправлялся по указу царь Иван в Лифония, с ротмистром Юргеном Фаренсбахом, набирать гофлейт и жолнер в войско государ. Юрген дал мне сто воин. Теперь я есть капитан, по-фашему — сотник.
— Рад за тебя.
— Что я, как есть ты? Как пошифает твой жена Ульяна?
Лицо Дорони помрачнело:
— Пропала Ульяна... После того, как Девлетка Москву пож`г, искал повсюду... не нашёл. Бедовая моя жизнь. Одну семью слуги царские отняли, вторую татары...
Фабиан положил ладонь на плечо казака.
— Ты не фидель, что она умираль, а знащит...
Разговор прервался. Звуки труб огласили стан, призывая воинов готовиться к бою.
Дороня спросил:
— Дозволишь у тебя остаться?
— Буду рад иметь у себя храбрый воин.
Австриец спешно облачился в доспех, стал выкрикивать команды. Иноземцы забегали, стали занимать свои места у бойниц. Дороня устремил взгляд туда, откуда должны появиться конники Хворостинина и татары. Обзор с холма хороший. Цепкий взор казака скользил по округе. Вот узкая, извилистая лента Рожайки, за ней луг, большое хлебное поле, из-за нашествия татар его убрали лишь наполовину, дальше покинутая жителями деревенька — Молоди, за ней темнеет лес. На его окраине еле заметное движение, оно нарастает, превращается в лаву. Лава вырывается из леса, отрывается от него, минуя поле, течёт к холмам. Теперь уже можно различить — всадники русские. Передовые достигли Рожайки, когда из леса появились преследователи — ногайцы Теребердея. Расстояние между конными отрядами сокращается. Вот-вот настигнут степняки верховых московских ратников, что задумали спастись за укреплениями гуляй-города. Первые уже у рва. Дороня различил Хворостинина и Фаренсбаха. Они резко поворачивают коней вправо. Весь отряд делает то же. Ногайцы оказываются лицом к лицу с гуляй-городом. Бойницы плюются огнём, град самострельных болтов и стрел обрушивается на всадников, кои редеют, как трава на лугу в разгар сенокоса. Ногайцы не успевают опомниться, а справа и слева на них уже накатываются свежие отряды русской конницы. Кочевники поворачивают вспять. Теперь самим бы уйти от погони. Теребердей уводит воинов, на холме перед гуляй-городом и на поле остаются сотни его соплеменников.
Весть мурзы Теребердея привела хана в неистовство. Потери были немалыми. Русские уже нанесли его войску два ощутимых укола. Сначала они напали на отряды прикрытия, разорили обоз, забрали пушки, малое число которых хан взял из берегового наряда на Оке, а затем заманили в засаду ногайцев Теребердея. Такой ход событий не совпадал с тем, на что рассчитывал правитель Крыма. Порубежное войско Воротынского не пало духом. Теперь хан имел позади боеспособные русские полки, а впереди ждала за каменными стенами многолюдная Москва и, возможно, сам царь Иван с воинами-телохранителями. Это было похоже на западню, но опытный полководец Девлет-Гирей не собирался опускать руки. Верил, сможет обратить неудобное для войска положение в победу. Мысль о том, чтобы обойти русское войско и вернуться в Крым, хан отринул. В этом случае могло получиться то же, что и накануне: противник догонит, нападёт сзади, начнёт громить его тумены, а это уже будет похоже на поражение и бегство...
Девлет-Гирей остановил войско и расположился станом на болотах, в семи верстах от Пахры. Пришло время подумать, что делать дальше. Воротынский — противник опытный, известный даже туркам, с ним шутить не следовало. На совете, куда пригласили сыновей хана, Дивей-мурзу, Теребердея и предводителя турецкого отряда, было решено развернуть войско, разбить полки Воротынского, а потом идти на Москву. Девлет-Гирей был уверен — Иван, как и в прошлый раз, покинет столицу. Без царя Москва падёт, а без столицы и войска настанет конец русскому правителю.