— И что это ты делаешь?
— Аль не видишь, дядя, струги пускаю. — Мальчик поднял голову, щурясь от солнца, посмотрел на Дороню.
Дороня обомлел. «Господи, неужто мой сын?! Глаза-то мои синие и брови-былинки Ульянины». — Пересиливая волнение, спросил:
— Кличут тебя как?
— Митькой.
— Дмитрием, значит. А мамку?
— Мамку — Ульяной.
Сердце Дорони бешено заколотилось:
— Сынок.
Дороня протянул руки к мальчишке, но тот, придерживая полы зипунишки, устремился к избе. Из избы донёсся звонкий голос:
— Мамка! Меня чужой дядька сынком называет!
Дороня и Аникей привязали коней, вошли следом. Маленький Дмитрий уже прилип к ноге матери. Ульяна стояла у накрытого стола, напряжённо всматривалась в лица нежданных гостей.
Дороня улыбнулся:
— Вижу, ждала хозяйка, на стол подала. Не забудь и нам две мисы поставить.
Ульяна узнала, села на лавку, закрыла лицо ладонями. Митька погладил Ульяну по спине:
— Мамка, ты чего? Не плачь! — голос мальчишки дрогнул.
Дороня подошёл, сел рядком, обнял.
— Что же ты мужа слезами встречаешь? Жив ведь, здоров.
Ульяна отняла от лица ладони, ткнулась головой в грудь Дорони:
— Как же не плакать, столько времени ждала. Вон и Митенька вырос. Шестой годок уж.
— Не плакать, радоваться надо. Глянь, кого привёз, или не узнаешь родовича?
Ульяна оторвалась от груди мужа, посмотрела на Аникея, взмахнув руками, кинулась к племяннику:
— Господи! Ужель Аникеюшка! Я и не признала. А где Меланьюшка?
— В Бухару продали. Неведомо, жива ли.
Ульяна, припав головой к плечу юноши, запричитала:
— Ой, горе-то какое! Сиротинушка наш!
— Ну, вот опять в слёзы! Какой же он сиротинушка? Может, жива Меланья. Ишь ты, скажешь, сиротинушка. У него, чай, отец есть. Или Прохор... — До Дорони дошла страшная суть Ульяниных слов.
— Сгин-у-у-ул Про-о-ошенька в Ливонско-о-ой сторонушке-е-е! — пуще прежнего заголосила Ульяна. — Отчаялся увидеть вас, тосковал, к хмельному пристрастился, смертушки-и и-иска-ал. От маеты и на войну потянуло. Ой, роди-имый!
За Ульяной разрыдался Аникей. Всхлипнул Митька. Дороня смахнул влагу:
— Будет реветь! Слезами горю не поможешь. Прохора не вернёшь. Дальше жить надо. Господь даст, сдюжим. Ты, Аникей, теперь нам сыном будешь. Если всё сладится, на Яик уйдём, там жить станем.
Ульяна отняла голову, посмотрела на решительное лицо Дорони, поняла — уезжать придётся.
Уже за столом Дороня спросил:
— Доподлинно ли известно о Прохоре? Может, жив. Вон об Аникейке тоже думали...
— Князь Хворостинин с ним в Ливонию ходил, он и поведал, что Проша у града Кеси полёг, а уж как там случилось, у него спрашивать надо.
— Как князь?
— В добром здравии. Я у них прислуживаю, Евдокии Никитичне по хозяйству помогаю. Дмитрий Иванович нам тоже подсобил. Митеньке крёстным отцом стал. Радовался, когда сына нашего, по святцам, Дмитрием нарекли. В Москве он. О тебе справлялся. Скоро на Оку должен отправиться.
— Хорошо, что в Москве. Нужно к князю после полудня наведаться, через него грамоту царю передать, от астраханского воеводы.
Князь встретил Дороню, словно брата, усадил за стол с напитками и закусками. Повели разговор. Хворостинин принялся неторопливо рассказывать, что случилось в государстве, пока Дороня казаковал. Поведал, что государь сменил ещё двух жён, почти на год покидал Кремль, посадив на престол вместо себя крещёного татарина Симеона Бекбулатовича, затевал строить в Вологде корабли и переправить их на Свейское море, чему воспротивились многие державы, и от дела сего пришлось отказаться. Утихомиривали время от времени черемису, отгоняли ногайцев, казыевцев, азовцев, как и прежде, каждую весну выходили на Оку стеречь южные рубежи, но главной заботой стала война в Ливонии. Имели победы, брали Юрьев, Пернов, Динабург, Вольмар и другие крепости, ходили и к Колывани, но взять не смогли.
Дороня прервал рассказ Хворостинина, попросил:
— Князь, поведай про Кесь, про Прохора...
— К тому и веду. Кесь, иначе Венден, костью у нас в горле встала... Помнишь, государь посадил царевича датского Магнуса королём Ливонии?
— Помню.
— Так вот, узнал царь, что Магнус сносится с курляндским герцогом да польским королём, и двинулся на него с войском. Магнус в Кеси закрылся, но после испугался, сдался с городом. Только кремник, где немцы засели, сопротивлялся. Оттуда в государя из пушки стрельнули, чуть не убили, а затем убоялись расплаты и сами себя взорвали.
— А что с Магнусом содеяли?
— Простил Иван Васильевич, только после предался подлый королю польскому, и не только он. Знакомцы твои, Юрий Фаренсбах и Генрих Штаден, тоже к врагам подались. Супротив государства нашего козни строят, натравляют на нас соседей и наговаривают на народ наш и государя.
Дороне подумалось:
«На чью бы сторону встал мой сотоварищ, немец Фабиан, не погибни он в бою у Молодей». Вслух ответил:
— Что с них взять, наёмники, для них Русь кубышка с деньгами. То плохо, что искусные воины супротив нас ополчились.
— Плохо, что не только пришлые, но и свои бегут. Кто от обиды на царя, кто от гнили душевной, как покойный твой недруг Васька Куницын...
«Покойный ли?» — мелькнуло в голове Дорони.
Хворостинин продолжал:
— Один мудрец рек, мол, тленна плоть человека, душа не тленна. Мыслю, неверно это. Если человек в друзьях с подлостью, ложью, предательством и иными пороками, то душа его постепенно начинает гнить, превращается в зловонную душонку, смрад которой приносит людям всяческие неприятности. Перемётчиков предостаточно: Заболоцкий, Тетерин, Оболенский. Курбский переметнулся, Черкасский. Да и других прорва. Может, потому и Кесь у нас обратно отняли... Бог им судья. Слушай дальше. Зимой, на следующий год после неуспеха под Колыванью, войско к Кеси князь Мстиславский повёл да Морозов с ним. Четыре седмицы простояли у стен, пролом сделали, три раза на приступ ходили — взять не смогли... Воевода Кеси, Иоанн Бюринк, с сорока всадниками прорвался из крепости и вызвал на помощь поляков под рукой Дембинского и Ходкевича. Пришлось отступить.
— Ужель поляки заодно со шведами и ливонцами?
— То-то и оно. У Речи Посполитой теперь новый правитель, семиградский князь Стефан Баторий, полководец многоопытный и решительный. Он-то и снюхался со шведским королём Юханом...
— Кесь-то что? — напомнил Дороня.
— Летом меня, Ивана Голицына, Василия Тюменского да Тюфякина послали с войском в Ливонию. Прохор в том войске оказался. Я его к брату Петру пристроил, думал, лучше будет... В тот год, с Божьей помощью, взяли Полчев, в Москву две сотни пленных немцев отправили, а после споры меж нами пошли, оттого не по государеву указу ушли на Юрьев. Царь осерчал, прислал в войско Василия Сицкого и окольничего князя Татева, а меня с Василием Тюменским в Москву отозвал.
— Как же ты, Дмитрий Иванович, о смерти Прохора узнал?
— Слушай всё по порядку. Как поведали, так и передаю. — Хворостинин откашлялся, продолжил: — Царь повелел Голицыну Кесь вернуть. В начале осени подошли к крепости. Пять дней стояли, установили пушки, готовились к приступу. На шестой день, поугру, с тыла вражье войско пожаловало, со шведским воеводой Юргеном Боем и польским Андреем Сапегой. Навалились заедино на нашу рать поляки, литовцы, угры, немцы и шведы. Голицын даже войско не успел построить. Послал татар конных задержать гофлейтов у ручья, да куда там. Шведы стали палить из лёгких пушек, татары вспять, а за ними всадники неприятельские погнались. Татары бежать пустились, строй наш порушили, тут вороги и поднажали. Тогда-то и погиб Прохор...
— От кого известно?
— Брат мой, Пётр, в плен попал, о том весточку с литвинином передал. В той грамотке писано, что в начале боя Прохор спас ему жизнь, а сам пал от поляков. Посему просил поставить по нему свечку и сообщить родичам... Славный был воин, силы немереной. Помнится, в Полчев средь первых ворвался. Воевать умел и смерти не боялся...
— Или искал её, — произнёс Дороня, вспомнив слова Ульяны.
— Может, и так. Пришлось мне видеть, как он врагов саблей рубил, когда она сломалась, одного немца кулаком ошеломил, другого руками задушил. — Хворостинин взял кубок с вином: — Давай помянем воинов убиенных. Царствие им небесное...
Выпили. Хворостинин утёр губы, продолжил:
— Многие полегли. Те, что выжили, частью бежали с татарами, частью отошли за укрепления и остановили неприятелей огнём из пушек да пищалей.
— Удержались?
— Может, и удержались бы, только ночью воеводы Голицын, Юрьев, Палецкий, окольничий Фёдор Шереметев, тот самый, что перед молодинской битвой оставил Никиту Одоевского у Оки, а сам от Дивей-мурзы побежал, да с ними раненый дьяк Андрей Щелкалов взяли конницу, часть стрельцов и ушли в Юрьев.
— Что, и наряд бросили?! Как же так! — возмутился Дороня.
— А вот так... С рассветом Юрген Бой с Сапегой своих воинов на приступ повели. Те русские, что не струсили, обороняли укрепления, сколько могли, потом отступили. До конца остались только пушкари... Когда стрелять стало нечем, повесились на пушках, а может, и повесили... Сколько воинов там осталось и воевод? Сочтёшь ли? Василий Сицкий, Данил Салтыков, Михайло Тюфякин убиты. Князя Воронцова застрелили из крепости. А вот Петрушу нашего, Татева, Семёна Оболенского и дьяка Клобукова полонили. Увижу ли теперь брата?
— Бог даст, вернётся.
— Если бы. Войне ни конца, ни края не видно. Царь польскому королю мир предложил, так он отказался, войной на нас пошёл, отнял Полоцк, Сокол, разорил Смоленские и Северские земли. Паны его к Ярославлю ходили. Опять же шведы зашевелились... Вот о чём просить хочу. Войско наше ослабло, истощилось, царь склоняет ногайцев пособить в Ливонии, велел людей набирать средь татар, черкесов и казаков. Ты казакам свой, они тебя послушают, может, склонишь гулевых пойти в войско за плату да за добычу. Неплохо бы и Ермака отыскать.