«Неужто заметили? Эх, глухарь! Кабы не уши резаные, раньше услышал бы конных».
Дороня осторожно прикрыл камнем вход, прислушался. Тихо. Проехали или притаились? Так или иначе, надо спешить. Часть пути преодолел, пригибаясь, дальше пришлось ползти на четвереньках, в полной темноте, на ощупь. Ладони натыкались то на твёрдые стены, то на гнилые деревянные подпоры, то на влажную землю. Попалось и нечто округлое. Дороня отдёрнул руку. Он вспомнил, ещё при побеге из Пскова обнаружил в подземелье останки человека. Как они оказались в подземелье и связано ли их появление с отцом или братьями, осталось для него тайной, но то, что скелет лежит посередине пути, знал точно. Испросил прощения у потревоженного покойника, пополз дальше. Пальцы ощутили склизкую плоть. Она оказалась пищей крыс, за покушение на которую он и поплатился. Зубы одной из обитательниц подземелья впились в запястье. Дороня вскрикнул. Громкий человеческий голос принудил серых грызунов разбежаться. Казак почувствовал, как когтистые лапки одной из них протопали по спине. Дороня передёрнул плечами и поспешил уползти подальше от крысиного лакомства. Было ли оно мёртвым зверьком, рыбой или куском человеческого мяса, неизвестно. Пахло отвратительно. Приторный запах гниения вызвал тошноту. Дороня продолжал ползти. Ладони ощутили влагу, с низкого потолка капало. Миновал неглубокую лужу, остановился. Ход завалило. Во время побега из Пскова завала не было. Казака охватило отчаяние, он вынул нож, принялся ковырять землю. Трудиться пришлось недолго. Вскоре, к радости казака, рука провалилась в пустоту. У Дорони отлегло от сердца, он протиснулся в узкую щель, но вдруг замер. Слух уловил голоса людей.
«До города ещё далеко. Неужто души неупокоенные?»
Казак перекрестился. Голоса не затихли, к ним прибавились иные звуки. Дороня догадался — кто-то орудует кирками и лопатами, копают подземный ход, и люди эти не русские. После того как Саттар-бек лишил его ушей, слух стал хуже, и для того, чтобы убедиться в своих догадках, прополз дальше. Здесь голоса слышались сильнее, Дороня приложился обрезанным ухом к стене хода. Говорили по-польски. Дороню обдало жаром.
«Что будет, если они наткнутся на подземелье или прокопают свой ход под стены Пскова?!»
Эти мысли прибавили сил. Сдирая в кровь ладони и колени, он устремился к цели.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Русские в крепостях являются сильными боевыми людьми.
Встреча с родным городом получилась недружественной. Проникнуть в подвал дома, что в прошлом принадлежал его семье, удалось легко. От любопытных глаз вход скрывал только камень-известняк. Дороня отодвинул преграду, заполз в подвал, но выйти из него не удалось. Деревянная крышка не поддалась. Дороня помнил, подвал не запирали. Может быть, новые хозяева решили по-другому?
— Эй, люди добрые! Есть кто? Откликнись! Православные!
На крик никто не отозвался.
«Неужто все труды напрасны!?»
Сплюнул, упёрся ногами в земляную ступень, а шеей и руками в крышку. Попытка оказалась тщетной. За ней последовала вторая и третья. Сел, передохнул, снова взялся за дело. Четвёртая попытка привела к успеху. Наверху громыхнуло, крышка откинулась. Свет ослепил. Дороня зажмурился, прикрылся ладонью. Десяток рук вцепились в него, вытащили наверх. Дороня осмотрелся. На месте отчего дома пепелище, целы только колодец да рябинка подле него, всё, что осталось в память о близких, да ещё нательный крест, с коим бежал из Пскова. Распятие хранило его все эти годы. Убережёт ли теперь? По враждебным взглядам вооружённой толпы понял — надежды на благополучный исход мало.
— Поляк!
— Собака!
— Бей!
Дороня не успел произнести и слова: ражий стрелец приложился кулаком к лицу, другой ткнул древком копья в живот.
— Не тронь! — Густой голос прекратил расправу, приказал: — Гляньте, нет ли в подполе ещё кого?
Ражий стрелец нырнул в подвал:
— Боле никого! Один явился лазутчик, по ходу подземному. Вона дыра. Мы идём, слышим, из дома горелого голос слышится, потом возня...
— Оставайся там, стереги, может, кто ещё появится. — Обладатель густого голоса, высокий, широкоплечий стрелецкий голова, ожёг Дороню взглядом: — Сказывай, ворог, зачем явился?
Дороня выплюнул кровавый сгусток:
— Не ворог я.
— Почто одежда польская?
— Чтобы к вам легче пробраться. Не пытай, веди к воеводе.
— Чем я, стрелецкий голова Андрей Замыцкий, не гож?
— Гож, да велено мне князем Дмитрием Ивановичем Хворостининым только с воеводами речь вести.
— Пойдём, отведу тебя к Старко, он как раз за укреплением Великой башни присматривает.
Воеводой с прозвищем Старко оказался не кто иной, как Андрей Иванович Хворостинин. Дороня узнал его сразу, больно схож с братом, да и прежде, будучи на службе у князя, приходилось с ним встречаться. А вот Андрей казака не признал, даже когда назвался. Видать, запамятовал. Память вернулась при упоминании имени брата.
— Послан я воеводами Иваном Бутурлиным и Дмитрием Хворостининым к князьям Василию Скопину и Ивану Шуйскому с тайной вестью.
Андрей встрепенулся:
— Так ты от Дмитрия! А я гляжу, лицо знакомое. Как он?
— В животе и здравии. Поклон шлёт от себя и от всего семейства. Молвил, молятся за тебя ежедень.
— И я молюсь, чтобы с ними свидеться. — Андрей обратил взор на купола ближайшего храма, перекрестился.
— Ещё велел кланяться Ивану Петровичу Шуйскому да казачьему атаману Михаилу Черкашенину.
Князь потупил взор, глухо произнёс:
— Нет больше славного атамана.
— Как нет?! — невольно вырвалось у Дорони.
— А вот так... Пойдём со мной. Иван Петрович в Кроме, что ему молвить надо, мне скажешь, а я тебе поведаю, как нам жилось после прихода Батория.
Дороня сообщил Андрею о намерении воинского отряда с припасами прорваться к городу, о том, когда и с какой башни надо дать сигнал и ждать его подхода. Поведал, что из Курляндии к Баторию движется большой обоз с боеприпасом. Весть расстроила князя. Ещё больше обеспокоил его рассказ Дорони о голосах в подземелье.
— Вот псы неугомонные! Десятка два дней прошло, как перебежал на нашу сторону бывший полоцкий стрелец Игнаш и сообщил, что поляки ведут к стенам подкопы. Один из подкопов русских пленных рыть заставили под присмотром перемётчика с прозвищем Куница...
Дороня насторожился:
«Уж не Куницын ли объявился? Мёртвым я его не видел, и свидетели его бегства с татарами, имеются. Опять же путь от Крыма до Польши недолог. С другого боку, прошла молва о его повешении, да и мало ли Куниц и сынов Куницыных на Руси».
— ...только Игнашу удалось сбежать от этой куницы. Благодаря стрельцу и «слухам» обнаружили мы польские подкопы. Иные взорвали, иные обрушили. Думали, пропадёт у них охота в земле копаться, а они опять за своё взялись. Пошлю людей, пусть похоронят подкоп и твой ход подземный. Большая беда будет, если враг о нём проведает, а Баторию радость.
— И как вы по сию пору супротив несметной силищи устояли?!
— Отвечу тебе, как ответили мы Баторию, когда он за великие милости предлагал сдать город. Если Бог за нас, то никто против нас! Силищу Баторий привёл немалую, побольше нашей, но и мы не дитяти. Ждали его, запасы готовили, стены и башни крепили. Мы ждали, они и пришли. Поначалу сунулись ближе к стенам, пушкари угостили их на славу. Наши метче Баториевых оказались, пришлось Стефану свои шатры к Черехе-реке переносить. А прежде, на подходе к Пскову, я с конными пожёг окрестности, дабы ворогу поживы не досталось, ещё и передовым литовцам успел нос утереть. После стали поляки борозды копать да туры ставить супротив Покровской и Свинорской башен. Там, где я поставлен был стены оберегать.
— Видно, неспроста доверили тебе большие воеводы дело важное.
— Может, и так, только нелегка ноша... Ещё тяжелее она стала, когда супостаты пушки приволокли да палить из них стали. Покровскую и Свинорскую башни гораздо повредили, стены на многие сажени развалили, а с зарею на приступ пошли. Рекою хлынули в пролом между Свинорской и Покровской башнями. Благо сподобил нас Господь за проломом деревянную стену поставить. Стали мы по ним из пушек стрелять, многих побили, да разве остановить силу такую.
— Как же остановили?
— Смертями многих и Божьей помощью... Удалось тогда королевскому воинству захватить часть стены и обе башни. Ротмистры польские на них свои знамёна выставили, подали Баторию знак о победе. Только прежде времени возрадовались. Дальше мы врагам продвинуться не дали, хоть и помощь к ним подоспела. Мало того, сами на них пошли. Пороховым зарядом да стрельбой из большой пушки «Барс», что на раскате стояла, разрушили Свинорскую башню и под обломками многую шляхту погребли. Только и наши силы иссякали. Где их взять? Как дух воинский поднять? Вот и вышли наперёд воевода Иван Шуйский и игумен Печерский Тихон, с ними отцы святые с хоругвями, мощами и иконами, а средь тех чудотворная наша заступница Успения Пресвятая Богородица. Иные чернецы пришли с оружием...
Дороня вновь вспомнил рассказ инока Троице-Сергиевского монастыря о Пересвете и Ослябе, помянул и монахов, защитников гуляй-поля у Молодей. В голове пробежало:
«Вот она — рать святая! Вот в чём сила наша! В Боге! Прав оказался князь Дмитрий Хворостинин в их споре под Копысью. Зря я тогда сетовал на слабость церкви. Может, в милосердии, вере и правде сила её? Ведь Христос, будучи распятым на Голгофе, молил Господа о прощении своих мучителей».
Князь Андрей тем временем продолжал:
— Слова их подняли людей. Даже раненые и истощённые пошли в бой, за ними женщины, старики, дети... Ночью с помощью пороха учинили мы в Покровской башне, где литовцы с людьми угорскими засели, большой пожар и пошли на неприятеля. Бились жестоко. Поляки отступили. Оружия, знамён, труб, барабанов и убитых оставили преизлиху. Много мы потеряли в тот день славных воинов. Пал и Михаил Черкашенин.