— Грызут, воевода.
На стену поднялся стрелецкий голова Андрей Замыцкий:
— Эти лиходеи в подошве нор понаделали. Теперь ни пулей, ни стрелой их не возьмёшь. Коли пробьют камнесечцы стены, беда будет. Баторий только того и ждёт, чтобы войско в проломы пустить. Дозволь, князь, встречь уграм дыры малые пробить и сквозь них врага копьями и из ручниц бить.
Хворостинин думал недолго:
— Делай, голова, лишь бы польза была.
— Будет польза, Андрей Иванович, не сомневайся. — Замыцкий поправил шлем и, прихрамывая на левую ногу, побежал исполнять задуманное.
Взгляд Дорони упал на багор Савелия. Мысль, пока ещё неясная, засвербела в голове. Вспомнилось детство, рыбалка у Верхних решёток и недавняя попытка венгра стащить мастера со стены крюком на верёвке.
— Воевода, может, нам этих бобров из нор выуживать?
— Это как?
Дороня объяснил свою затею. Князь одобрил.
— Смекалист казак, ладно измыслил. Бери этих молодцов, — Андрей указал на сыновей Савелия, — мастери задуманное. Если сладится, то в других местах сие оружие применим.
Пугу сработали скоро. Четырёхаршинной цепью привязали к длинному толстому шесту колоду, утыканную крючьями и зубьями. Получилось подобие большого цепа. И пошла кровавая молотьба. Словно хлыстом саданули по стене, но колода угодила выше намеченного. Второй раз сподобились угодить колодой в выдолбленный камнесечцами грот. Крики известили, что труды оказались не напрасны. С третьего раза выудили гайдука и аут же побили стрелами. В то же время в гроте послышались выстрелы и стоны, это стрельцы Замыцкого пробили дыры в стене и теперь разили врага пулями и копьями. Вскоре пуги заработали и в других местах, но ни они, ни упорство русских воинов, ни наступление ночи не отпугнули отважных венгерцев. До утра они не прекращали своих попыток. Поразить их в темноте — дело трудное. Чтобы видеть противника, подожгли бочки со смолой и сбросили вниз, на стенах зажгли пламенники. Битва за город продолжалась. Со светом враг не успокоился. При помощи огнестрельных орудий полякам всё же удалось разрушить стену со стороны Завеличья, но путь им преградили ров и мощный тын. За тыном неприятеля поджидали рубленые башни с пушками и защитники Пскова.
Штурм не удался, но Стефан Баторий не терял надежды взять Псков. После трёх дней беспрерывного обстрела к стенам бросили польские отряды. И вновь Дороне довелось видеть, как приближается к родному городу вражья сила. Польские, венгерские, литовские и немецкие пехотинцы, выказывая удальство, резво шагали по молодому льду Великой, возглавляемые конными ротмистрами. Разноцветная людская масса поглощала белую, припорошённую снежком, гладь реки. На редкие выстрелы со стороны противника русские не отвечали. До поры. Стоило неприятелю достигнуть берега, как многоголосо рыкнули стены Пскова, плюнули огнём пушек, пищалей и ручниц, осыпали стрелами. Скошенными колосьями легли первые ряды польского воинства, оросили снег кровью. Схлынула удаль, попятились королевские ратники, побежали к своему берегу. «Матка боска! Пся крев!» Ругательные крики и сабельные удары ротмистров сдержали позорное бегство, но ни второй приступ, ни все последующие не увенчались успехом. Лёд Великой покрылся чёрными глазницами прорубей, пробитых ядрами, кровью и множеством трупов. Пытаясь отвлечь русских от проломов, поляки двинули отряды с других сторон, но обман не удался. Натиск с каждым разом ослабевал. К исходу дня всё свелось к перестрелке. Ядра, пули и стрелы с той и другой стороны время от времени отправлялись в недолгий путь на поиск добычи, но цели достигали далеко не все. Одна из стрел упала у ног Шуйского. Кто-то из поляков пытался сразить главного воеводу. Густые брови Шуйского сошлись у переносицы, тёмно-серые глаза гневно глянули в сторону врага. Стрелу поднял Андрей Хворостинин:
— Вот поганцы! Не иначе в тебя, Иван Петрович, целились. — Рассмотрел наконечник стрелы, добавил: — Эх, стрелки горемычные, остриё-то сломано.
Шуйский обратился к воинам:
— Писать кто умеет?
— Я грамоте обучен, — отозвался Дороня.
— Отпиши, худо, мол, стреляете, да отправь тупоклювую с запиской обратно.
— Держи, казак. — Хворостинин протянул стрелу Дороне.
К Шуйскому подбежал посыльный стрелец с перевязанной шеей:
— Воевода! Наши! Сам с Толокнянки видел, войско русское на литовские караулы с тыла насело, к граду пробиваются!
— То благая весть для Пскова! — возрадовался Шуйский. И причина тому имелась. До сего дня не единожды русские воеводы с отрядами пытались пробиться к городу от Гдова, Дерпта и с других сторон, но лишь Даниле Исленьеву, дворянину из отряда стрелецкого головы Хвостова, удалось пробиться в Псков с малым числом воинских людей.
Бросив Хворостинину:
— Я в Запсковье, — Шуйский спешно удалился.
«Уж не Ермак ли, памятуя о нашем разговоре, решил прорваться в город со стороны болот?» — мелькнуло в голове Дорони. Это предстояло узнать позже, а пока надо исполнить поручение Шуйского. Дороня оторвал лоскут от рубахи, нашёл уголёк, старательно вывел: «Худо стреляете», подумал, добавил бранное словцо. Испачканные сажей пальцы обтёр об штаны, перекрестился:
— Господи, прости сквернословие моё.
Лоскут прикрепил к стреле, наложил её на тетиву, пустил в сторону врага.
На другой день Дороня узнал: Фёдор Мясоедов, во главе воинского отряда и обоза со съестным и, что ещё важнее, с зелейным припасом, воспользовался сумерками, притупленной бдительностью вражеских караулов у Запсковья, а также тем, что внимание польских воевод приковано к приступу со стороны Великой, с боем прорвался в город. Стрелецкий голова не избежал потерь, но отбился от неприятеля и привёл три с лишним сотни ратников. Ермака среди них не оказалось. Дороне удалось перемолвиться с Мясоедовым. Голова поведал, что казачий атаман Ермак со своим отрядом промышляет у поляков в тылу, между Псковом и Печорским монастырём. Пришли на ум Дороне слова атамана, сказанные им в лесу под Псковом после истребления польско-немецкого отряда «охотников на людей». Ермак молвил: «Ничего, и мы за врагами поохотились, и ещё поохотимся...» Говорённое в ту пору вершил: бил польские отряды, перехватывал обозы. Дороня мысленно пожелал ему удачи.
Через три дня из Пскова сквозь вражеские караулы послали тайного гонца. Воеводы извещали государя о том, что отбит очередной приступ, после которого поляки убрали туры и пушки подальше от стен. Польское войско готовилось к зиме. Таков приказ короля. Попытки взять город приступом оказались тщетными и привели к многочисленным потерям. Стефан Баторий надеялся на то, что голод заставит защитников Пскова покориться.
Двадцать дней спустя русские воины, среди которых оказался и Дороня, увидели конный отряд. Всадники прискакали Смоленской дорогой со стороны главного польского табора и остановились на безопасном расстоянии напротив развалин Свинорской башни. Двое из них отделились, проехали до Покровской, а затем возвратились. Отряд повернул к лагерю. Дороня провожал всадников взглядом. «Уж не сам ли король наведывался?»
Казак оказался прав. Стефан Баторий — король польский, великий князь литовский, прусский, жемодцкий, мазовецкий, князь семиградский — ехал, опережая свиту, в сопровождении канцлера и великого коронного гетмана Яна Замойского. Баторий, дородный, широкоплечий, в узорчатом жупане и подбитой мехом делии с соболиным отложным воротником, крепко сидел в отделанном бархатом седле. Ястребиное перо на меховой шапке и сабля в дорогих ножнах на поясе короля покачивались в такт ходу коня. Полноватое с крупными чертами лицо бывалого воина на пороге пятидесятилетия было мрачно. Неисчислимые заботы отметили чело глубокими морщинами. Ныне главной его заботой являлся Псков. Король подкрутил тёмно-русые, редко помеченные сединой усы, обратил взор карих глаз на Замойского. Верный помощник короля пребывал в задумчивости. Худощавый, сутулый, длиннорукий, полная противоположность Баторию, он никоим образом не походил на бывалого вояку; но бельзский староста, получив знания в Париже, Страсбурге и Падуе, превосходил многих умом и изворотливостью, за что был уважаем шляхтой. Сам владетель Речи Посполитой, несмотря на почти десятилетнее превосходство в возрасте, советовался с канцлером.
Гнедой жеребец короля шёл ходко, игреневая кобыла великого гетмана с трудом поспевала. Стефан замедлил бег коня, начал говорить:
— На днях уезжаю в Вильну, остаёшься главным.
Вытянутое длинноносое лицо Замойского озарилось плохо скрываемой радостью, тонкие губы растянулись под сивыми усами.
— Благодарю за доверие, мой король, готов исполнить любое ваше приказание, но боюсь, некоторые ясновельможные паны превосходят меня победами и будут недовольны этим назначением, ведь мой опыт в воинских делах мал.
— Его достаточно, чтобы руководить войском. Полагаюсь на твои великие знания, верность и умение вести переговоры, это порою стоит гораздо больше воинской доблести некоторых ясновельможных панов.
— Великая честь слышать такие слова из ваших уст. — Большие серые глаза Замойского выражали глубокую преданность.
— Не благодари, тебе предстоит нести тяжкую ношу. Запомни, войско, как лошадь, надо держать в узде, без неё оно становиться неуправляемым.
— Я запомню совет, ваше королевское величество.
— Продолжай осаду и изыскивай любую возможность взять город.
— Приложу все усилия, но на какие силы я могу рассчитывать?
— Часть войска я заберу, того, что останется, должно хватить.
— Наёмники ропщут, мой король.
— Знаю, но казна истощена войной. Сделаем вот что, особо недовольные уйдут со мной, остальных успокою обещаниями. Вскоре к ним прибавятся свежие силы. Из Риги должны подойти двести шотландцев... Верю, справишься. Помни, Псков — ключ, Новгород — замок. Обладая ключом, мы откроем замок и отворим двери к покорению Московии. Только вот незадача, воины утомлены, наши силы иссякли, для сокрушительного броска их недостаточно. Кроме того, шведы захватывают у русских всё больше земель, боюсь, им понравится. Чтобы ост