Следующим слово взял атаман Барбоша:
— По Волге плыть опасно, воеводы могут перенять. Да и стоит ли рисковать? Идти в земли персидские или крымские можно. Только царь, того гляди, ещё сильнее озлится, да и персы али крымчаки с турками не замедлят с нами посчитаться. Противостоять им сможем ли? Людей и боевого припаса у нас мало. Я так думаю: остаться на Яике. Места обильные, обживать надо. Живи, казак, поколе Москва не проведала. Отсюда и за зипунами ходить удобно. Отсидимся, гнев государев уляжется, а там видно будет.
Казаки одобрительно загудели.
— Верно, Богдан, переждать надо!
Но не все согласились.
— Всё бы вам пережидать! Прижились тут, на Яике! Мы гулевщики, казаки вольные, словно ветер.
Нас к земле не привяжешь. Голозадыми ходить не станем, за зипунами пойдём. Не на то пьёт казак, что есть, а на то, что будет.
Голос есаула Губаря прервал спор:
— Помолчите! Атаман Ермак молвить желает!
Ермак обнажил голову, поклонился, испросив слова, повёл речь:
— Верно молвит Барбоша, против государева войска нам устоять трудно. Был в том войске, знаю, сила немалая, и воеводы есть опытные. Без припаса и огненного боя — гибель. А где большую его часть брали? У той же Москвы. Только не верится мне, что на Яике отсидимся. Ныне Волгу царь к рукам прибирает, завтра к Яику потянется, да и ногайцы, коим мы изрядно насолили, близко. Не попасть бы меж молотом и наковальней. В ином вижу спасение. Вчера прибыл из Сольвычегодска от купца Максима Строганова человек с призывной грамотой. Атаманы тому свидетели. Читать письмо или на слово поверите?
— Верим, атаман! Молви!
— Зовут Строгановы промыслы свои и городки от сибирцев оборонять. За службу обязуются платить, одежду, еду, оружие и боевой припас поставлять.
— Не обманут ли с платой да припасами, Ермак Тимофеевич?
— Царю не выдадут?
— На какой срок зовут?
На все вопросы Ермак отвечал спокойно:
— Прежде казаки у Строгановых в Чусовских городках служили и в обиде не были. От царя нас оборонить — их забота и выгода. Думаю, не выдадут, а служить будем, сколько сами пожелаем. И ещё скажу. Коли атаманом изберёте, ждать набегов Кучумовых не стану, сам вас поведу за Камень, царство Сибирское добывать, там зипунами и разживётесь. Понудить вас не мочно, посему мыслите сами. — Ермак с размаху бросил шапку на землю: — Кому любо со мной к Строгановым идти, становись возле, кто желает остаться, ходи к Барбоше.
Первым к Ермаку подошёл Иван Кольцо, кинул свою шапку к ногам Ермака.
— Любо мне, атаман, с тобой идти.
— Любо! Любо! — Шапки казаков, одна за другой, стали падать поверх шапки Ермака. Дороня свою не бросил, отошёл к Барбоше, к которому уже присоединились предводители ватаг, Нечай Шацкий, Янбулат Чембулатов, Якуня Павлов, Никита Ус, Первуша Зезя, Иван Дуда, есаул Наум Губарь и три сотни повольников. С Ермаком, кроме Ивана Кольцо, шли атаманы Матвей Мещеряк, Яков Михайлов, Богдан Брязга, Черкас Александров, Никита Пан, Савва Волдырь, с казаками, коих набралось больше пяти сотен. Они-то и выбрали большого атамана. Им стал Ермак.
Сборы у казаков недолги. Два дня ушло на приготовления и починку стругов, на третий пришла пора прощаться. На берегу Яика собрались провожающие и те, кто отплывал на службу к Строгановым. Дороня обнимался с соратниками, желал доброго пути, не преминул подойти и к Ермаку.
— Талану тебе, атаман, и одоления над супротивниками.
— И тебе бывать здорову. Благодарствую на добром слове. Когда Бог нам поможет, то одолеем врага. Жаль, что не будет со мной такого бывалого казака. Тебе бы в атаманах ходить, а ты всё в есаулах. Помню, как свою полусотню водил, когда с воеводой Хворостининым на литовские земли набегали.
— Не моё дело атаманствовать, а атаманов да казаков бывалых у тебя и без меня достаточно.
— Немало, да только побольше бы таких, как Севрюк Долгой да Павло Поляничка. Были бы они живы, со мной пошли.
Упоминание сотоварищей, убитых крымчаками более десяти лет назад, пристыдило Дороню, но он не поддался желанию последовать за атаманом:
— И я за тобой, Ермак Тимофеевич, хоть куда, да сам ведаешь, семья у меня на Яике, почитай, год не видел.
— Думаю, семья казаку обуза, редкий казак жонку имеет, но не мне тебя учить, каждый сам решает, как жить...
— Не только в семье дело. Служить Строгановым не желаю. Под царём быть, под боярином или под купцом, всё едино, а мне воля дороже.
Ермак нахмурил густые чёрные брови.
— И мы воли терять не намерены.
— Ведаю о том.
— То ладно, что ведаешь, а пока прощай. Если смерть не пометит, свидимся.
Дороня смотрел на постаревшее лицо Ермака и чувствовал, что не свидятся. Такое с ним бывало. Десять лет назад он вот так же прощался с запорожцем Павлом Поляничкой. Тогда казак вызвался задержать татарскую погоню. Предчувствие не обмануло, они не встретились... Дороня отогнал чёрные мысли, крепко обнялся с атаманом. К ним подошли Иван Кольцо и Матвей Мещеряк. Кольцо доложил:
— Всё готово, атаман. Пора.
Ермак отстранился от Дорони и, не оглядываясь, направился к одному из стругов. На сходне остановился, повернулся к берегу, снял шапку:
— Не поминайте лихом, казаки! Берегите волюшку вольную! — Шагнул на судно, махнул рукой: — Отчаливай!
Струги отошли от берега, казаки налегли на вёсла, лопасти вспенили воду. Под крики повольников и белокрылых чаек суда стали удаляться. С передового струга, на носу которого стоял походный атаман Ермак, донеслось:
Соловей кукушку подговаривал,
Подговаривал, всё обманывал:
На других судах поддержали:
Полетим мы, кукушка, во темны леса,
Мы совьём ли, кукушка, тепло гнездо,
И мы выведем малых детушек,
Малых детушек — соловьятушек...
Казакам предстоял далёкий путь по Нагану и Иргизу на Волгу и далее к Чусовским городкам и славе.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Золочено у Яикушки его бело донышко,
Серебряны у Яикушки его белы краешки,
Жемчужные у Горыныча его круты бережки!
Яик ты наш, Яикушка, Яик Горынович!
Про тебя ли, про Яикушку, идёт слава добрая,
Про тебя ли, про Горыныча, идёт речь хорошая?
Всякий раз при встрече с Ульяной после долгой разлуки Дороню охватывало волнение. Вот и сейчас, как и в прежние годы, птицей в клетке колотилось сердце в груди. Жена поджидала у порога их жилища, видимо, казаки успели сообщить о его прибытии. Встречала не одна. На руках маленькая девочка в посконной рубашке.
«Дочь! Вот кого носила Ульяна под сердцем».
К радости встречи прибавилось нежное отцовское чувство. Вот они — родные, только протяни руку. Кто-то перенял, прильнул к ноге, уткнулся головой в бок.
— Батюшка!
— Митя! Сынок! — Дороня наклонился, ухватил сына под колени, поднял. — Вырос, казак! Только лёгок больно, или мамка не кормит?
— Кормит.
— Ну, ежели кормит, держи коня. — Дороня отдал сыну повод, опустил на землю, шагнул к Ульяне. Ему нестерпимо хотелось обнять и расцеловать её и дочку, но взоры соседей не давали чувствам вырваться наружу. Казак повёл себя сдержанно. Поздоровался, огладил плечо жены, трепетно провёл ладонью по русым шелковистым волосам дочери.
— Как нарекли?
— Настасьей.
— Добро. Сами-то как? Ногайцы не тревожили?
— Прошлой весной наведывались, большой силой. Пришлось на ту сторону Яика перевезтись, в камыше схоронились, да только ногайцы мимо прошли. Зачем мы им, они на Русь шли, там добыча богаче... — Глаза Ульяны погрустнели, вспомнились страшные дни нашествия крымчаков на Заразск и Москву. — После им не до нас стало. Казаки Сарайчик разорили, а летом ногайские сакмы на Самаре побили. А уж как воеводы царские атаманов с Волги теснить начали, казаков на Яик нашло бессчётно. Под их защитой и нам жить спокойнее стало.
— Казаки не обижали?
— Тебя почитают, потому и не обижают, а если кто и хотел, тем Аникейка охоту отбил. Без него тяжко бы пришлось. Помощник. Кузню малую соорудил, оружие да иные железные вещи починяет.
— Знать, вспомнил науку отцову. Вложил в него Прохор дух коваля. Где же он сам?
— Вона, поспешает, на Чаган рыбачить ходил.
Дороня повернул голову. Аникей тащил за жабры губастого сазана аршинного размера. Обмах желтобокого волочился по земле, сметая серую пыль. Аникей бросил рыбину на землю, обтёр руки об штанину, стиснул Дороню в могучих объятьях.
— Здорово бывал, дядя Дороня!
— Тише, бугай, раздавишь. Гляди, вымахал. Почитай, на голову выше меня.
Дороня поглядел на Аникея. Покрытое веснушками лицо сияет от радости. Богатырь. Весь в отца Прохора. Косая сажень в плечах. Возмужал, окреп, на лице бородка, усы.
— С хозяйством справлялся ли?
— Я же не один, Митя с Мураткой в подмогу подросли.
Лицо Дорони нахмурилось.
— Без отца Муратке и Дуняше быть, а Акгюль без мужа. Пал Караман под городом Шкловом.
— Ведаем о том.
— От кого?
— Был тут один казак, с коим ты на поляков ходил, с атаманом Ермаком на Яик возвратился. Сказал, убит Караман. Хотел Акгюль своей женой сделать. Мы с тёткой Ульяной указали ему от ворот поворот, да и Акгюль в смерть Карамана не поверила, молвила, с тобой возвратится. Она... — Аникей осёкся, взгляд остановился за спиной Дорони. Дороня повернулся. Из дверей низенького саманного домика вышли Акгюль и дети Карамана. Дороня отстранил Аникея. Разговор с женой сотоварища получился недолгим. В глазах Акгюль теплились искры надежды, но Дороня затушил их своими словами:
— Прости, не уберёг Карамана.
Акгюль вскрикнула, закрыла лицо руками, побрела к дому...
Дождливым вечером следующего дня Дороня посетил дом Карамана. У очага уютного жилища собрались все малолетние обитатели казачьего поселения: Митька Безухов, Муратка и Дуняша Карамановы, Покидка и Шумилка Бирюковы — сыновья семейного казака Сидора Бирюка. Собрались послушать сказки Акгюль, коих она знала превеликое множество. Одну из них ногайка начала рассказывать. Дороня мешать не стал, жестом показал, мол, сиди, хозяйка, говори, и я послушаю. Сел на устланный сеном земляной пол, между Дуняшей и Мураткой, обратился в слух. Бархатистый голос Акгюль разливался по дому, уносил детей и Дороню в иное время и место.