– Нет! Он не затрубил в свой Олифант, донька, этот Александр! – произнес тихо и торжественно Даниил.
Теперь на бледном, тонком лице Дубравки можно было прочитать все перипетии Невской битвы… Она то задыхалась, полураскрыв губы, то вдруг вся вытягивалась, словно бы ей так виднее было, где бьется Александр, окруженный, стиснутый отовсюду лязгающей и орущей громадой железных людей.
А то вдруг облегченный вздох и радостный возглас вырывались у нее: это когда Таврило Олексич, верхом на коне, прямо по сходням, с разгону, ворвался на шведский корабль – ворвался вслед за влекомым под руки, расслабленным королевичем шведским; это когда Сбыслав Якунович, с одним топором, будто дровосек, прокладал железную просеку среди шведов; это – когда Миша-новгородец, пешой, со своей, тоже пешей, ватагой, проломился сквозь конный рыцарский строй и зажег шведские корабли берестяными факелами!..
А когда княжна услыхала, как Савва, юный сподвижник юного и бестрепетного князя, подрубил златоверхий шатер самого короля шведского и шатер затрещал и рухнул, то так радостно и звонко захохотала и так подпрыгнула, что чуть не свалилась с колен отца.
– А он?.. А он?! – взволнованно вопрошала она в разгар битвы.
И отцу ясно было, что это она об Александре и что она как бы потеряла его на мгновенье из глаз, в железном коловращенье, в буре битвы, и теперь сердчишко ее сжимается и трепещет: «А вдруг его?.. Да нет, нет! – тут же успокаивала она себя. – Убить его никак не могут! Отец же сказал наперед, что этот человек, который Роланда выше, что он и поныне жив!»
Как же она ликовала, даже запела, раскачиваясь, когда отец, сам не менее дочери взволнованный, рассказал, как встретился Ярославич в той страшной сече с самим Биргером! Как сшиблись они: Биргер – на вороном, Александр – на белом коне; как Железный Герцог понес жестокий удар от руки Александра, прямо в лицо, острием меча, и лишь забрало спасло его! Как показал хвост коня своего доселе непобедимый витязь, верховный ярл Швеции! Как, едва-едва уцелев, с трудом отбитый телохранителями, укрылся он на одном из причаленных кораблей…
Глаза Дубравки, как звезды, сияли в темноте. И когда закончилась чудесная не то песнь, не то повесть и минуло молчанье, то:
– Отец! Миленький! – вскричала она. – А он, Ярославич, когда-нибудь приедет к нам?
Отец улыбнулся и, помолчав, ответил:
– А что же… Почему бы и не приехать ему?..
– Отец! – вне себя от радости вскричала Дубравка. И приблизила лицо свое к самым глазам отца, и худенькие, еще отрочески нескладные руки ее, открытые выше локтей, охватили его могучую шею.
Когда же, поцеловав его в обе щеки, она отпустила его, отец добавил многозначительно:
– А возможно… что и ты поедешь к нему!..
Дубравке дались языки. Даже и французский, на котором в их семье никто не разговаривал, а только отец мог читать и которого не изучал ни один из ее братьев, она выпросила себе и словно бы вдруг выпила его весь!
Это сделано было единственно для того, чтобы прочесть «Тристана и Изольду» и «Песнь о Роланде». Этих книг в «вивлиотеке» отца на русском языке не было.
Ей разрешено было также присоединиться к братьям для изучения латыни, и она вскоре превзошла их.
Немецкий же язык и польский не считались в семье князя Галицкого теми языками, которые требовали особого изученья. Оба эти языка усваивались разговорно, как бы сами собою, благодаря постоянному общению с семьею и двором венгерского короля, а также благодаря издревле идущим родственным связям с домами польских князей. Кроме того, при дворе Даниила Романовича было немало чехов.
Необязательный для Дубравки, язык Цицерона и Цезаря для княжичей был признан непременным. Будущие государи, да еще которым предстояло государствовать на рубежах с Германией, с Венгрией, с Польшей и с Чехией – странами католицизма, – как могли они обойтись без этого языка всеевропейских договоров, трактатов, грамот и сношений?
Латинский язык преподавал им и римских авторов читал с ними сам Даниил. Взыскательный учитель сынов своих, он требовал, чтобы латынью они владели столь же совершенно, как боевым конем.
В отличие от княжичей, Дубравку, как девочку, вовсе не утруждали политикой – наукой державного, государственного строенья. Правда, до поры до времени!
Обычно за год или за полгода перед тем, как выдать дочь замуж, когда уже ясно определялось, куда, в какое княжество – русское ли, чужестранное ли – выдадут и за кого, – родитель-государь вдруг как бы спохватывался и принимался наверстывать упущенное в политическом образованье княжны.
Тогда – и зачастую подолгу – государь-отец затворялся с дочерью и здесь, наедине, обязав ее хранить глубокую тайну, обстоятельно и повторно объяснял ей, что встретит она там, в замужестве, и чего от нее ждут для отчизны, для родного княженья, и чего она должна исподволь добиваться там, возле мужа, когда станет княгиней.
Нередко, – а особенно если девочке предстояло быть уведенной в замужество за рубеж, в чужую землю, – эти запоздалые уроки политической мудрости заключались тем, что государь-отец приводил дочь ко кресту: княжна приносила клятву не изменять отчизне и вере и даже там, на чужбине, блюсти первее всего заветы и пользу отца своего, а не супруга.
Близился подобный же страшный час и для княжны Дубравки: ей исполнилось двенадцать лет! А старше четырнадцати-пятнадцати лет княжон редко выдавали замуж: это было пределом!
Но пока княжна Аглая-Дубравка была все еще свободна от державной науки. Меж тем как старшим Даниловичам – Роману и Льву – не только разрешалось, но и прямо предписывалось присутствовать на советах отца-государя, хотя еще безмолвно и еще не на всех.
Да и в прочих мужских науках братья во многом брали верх над сестрою. Многое из того, что они уже знали, было еще ей невдомек!
Еще совсем недавно Дубравка могла спросить кого-либо из старших:
– А правда, что ангелы на ночь с солнышка корону снимают?
И ей заплакать захотелось, когда она узнала, что нет – не снимают!
Между тем Мстислав – озорник и ленивец – успел просветиться и кичился перед нею, что знает устройство вселенной:
– Никакого ангела с короною нет! Назначен каждому светилу свой круг: есть круг Луны, круг Ермиса, Зевса, Солнца, Ареса, Афродиты и Кроноса – семь кругов! Духи служебные, незримые для смертного ока, приставлены ко всем тем семи кругам и толкают круги руками. Когда они устанут толкать или повелено будет им перестать, тогда светила падут на землю, а небо совьется, как свиток!..
И разве знала Дубравка, как знали они, княжичи, отчего бывает гроза?
– Ну, а отчего же? – из гордости сдерживая слезы горечи и обиды, спрашивала сестра.
И торжествующий Мстислав почти без запинки отвечал, точь-в-точь как повествовал им на уроках митрополит Кирилл:
– Гроза бывает оттого, что дух служебный раздирает облако с шумом. И оттого – скрежет и гром, и растворяется путь водам небесным, и текут на землю.
Разве знала Дубравка, что такое вода? А Мстислав знал!
– Вода, – скороговоркой, назубок объяснял он, – вода – это стихия мокрая, и холодная, тяжкая, книзу стремящаяся, и удобь разливаемая, и потребная для крещенья. И это – важнее всего!..
Кирилл-владыка преподавал юным княжичам не только древнегреческий язык, но и строенье служб церковных, вместе с катехизисом православной веры, но также и геометрию, сиречь землемерие.
Все, что привнесли в мировую сокровищницу наук древние греки, все это, приправленное Библией, отцами церкви и сильно перемешанное с премудростью «Пчелы» и «Физиолога», арабских географов и Кузьмы Индикоплова, входило в геометрию, преподаваемую Кириллом.
Княжичи доподлинно узнали от владыки, отчего бывает ночь, отчего день.
– Когда солнце уйдет от нас под землю – тогда у нас наступает ночь. А там, под землей, – день.
Княжич Мстислав, бойкий и нетерпеливый, спросил у митрополита:
– А там, на той стороне земли, тоже живет кто-нибудь?
Митрополит рассмеялся.
– Глупый, – не по-злому укорил он мальчика, – никак! А то бы попадали: они же вниз головой!..
Узнали княжичи из геометрии митрополита Кирилла, что все животные изведены из воды: и рыбы, и киты, и птицы. Узнали, что Земля наша – это лишь точка ничтожная в небесном пространстве. Узнали, что Луна от Земли свет свой приемлет, что диаметр Луны – свыше сорока тысяч стадий, а кажется маленькой, оттого что чрезмерно далеко отстоит.
Затмения же лунные или мерцанья происходят оттого, что Земля заслоняет Луну от Солнца; узнали, что звезды суть раскаленные громады…
Он предостерегал учеников своих от суеверий, порождаемых астрономией.
– Не верьте, дети мои, математикам, волхвам и прогностикам, – говорил он. – Светила небесные не могут предсказать младенцу, будет он богат или нищ! Оставьте суеверие это простолюдинам!..
Но, с другой стороны, он остерегал их и против безбожных учений Гераклита, якобы мир – един и не создан никем, а был, есть и вечно будет; что вселенная – это вечно живой огонь, который закономерно воспламеняется и закономерно угасает.
Многое узнали они и о человеке, и все, что узнали, замыкалось величественной и ясной до предела формулой.
– Человек – это микрокосмос, – вдохновенно вещал им митрополит. – Плоть человеческая – от земли. Кровь – от росы и солнца; очи – от бездны морския; кости – от камня; жилы и волосы его – от травы земныя!..
На уроках митрополит отваживался затронуть и такое, о чем никогда не решился бы заговорить никакой другой учитель.
Так, например, излагая учение о растениях, он сказал:
– Видите, чада мои: и финики, и сосны, подобно человеку, два пола имеют – мужской пол и женский. И растение женского полу, расклонив ветви свои, желает мужеска пола… Однако растенья – немы, безгласны: как могли бы они поведать о том – женский пол мужскому? И вот ветер и пчела – они как бы бракосочетают меж собою растения!..
Так повествовал митрополит.
И не потому ли княжна Дубравка и не могла быть допущена к слушанью геометрии?..