Дубравка принялась читать дальше. Уже и впрямь трудно было оторваться.
Вот целые три часа, бросив гордый вызов и самому царю Стратигу, и витязям его, и целому войску, разъезжает он перед окнами царевны, ожидая поединка. Никто не отваживается. Все струсили.
Тогда зовет Девгений громко свою Стратиговну, и царевна выбегает во двор, и подбегает к витязю, и протягивает руки. А он схватил ее и «восхити на седло», сказано, и «нача велелюбезно целовати…»
Зачитавшись, она и не услышала, как вошел отец.
Он безмолвно стоял над нею и улыбался, сразу узнав книгу, которую она читала.
Наконец, собираясь перелистнуть тяжелую пергаментную страницу, она увидала отца, обрадовалась и кинулась к нему на шею.
Поцеловав ее, Даниил присел возле нее на тахту, посмотрел в книгу.
– Что, – спросил он ее, – хорошая книжка?
Почему-то смутясь, но искренне и восхищенно, она ответила, что очень хорошая.
Тогда он спросил у нее, лучше ли «Девгений», чем повесть об Александре Македонском.
На этот вопрос Дубравка ответила с нескрываемым пренебрежением к «Александрии»:
– Там все неправда про Александра Македонского.
– Ну почему ж так? – мягко возразил Даниил. – Правда, много басен приложено невероятных… Но многое и почерпнуть можно…
Она промолчала.
Тогда она, как многократно и прежде бывало, попросила его:
– Отец, миленький, расскажи мне еще что-нибудь про Ярославича!..
Он встал. Прошелся по комнате. Подошел к большому открытому окну, которого рама была высоко вдвинута вверх, и долго стоял так перед ним.
У Дубравки почему-то заколотилось сердце. Она обеспокоенно привстала, потом оправила платьице и села.
Даниил, возвратясь, подошел к ней, остановился перед нею и глянул.
Это был не отец – это был государь!.. Дубравка поспешно встала.
Он еще несколько мгновений смотрел на нее безмолвно. Затем что-то умягчающее как бы овеяло строгое лицо, и, голосом не столь суровым, какой приготовилась она услышать, отец медленно произнес:
– А знаешь, Дубравка… мы решили отдать тебя замуж…
Дубравка вся вспыхнула. У нее и мысли вдруг рассыпались, и речь отнялась. Она только чувствовала, бедняжка, как покачивает ее от страшных ударов сердца…
Она стояла, опустив руки и наклонив голову.
– …Замуж. За Ярославича! – добавил отец.
И от этого последнего слова будто облако подхватило ее и понесло, и золотой и солнечный звон хлынул ей в душу, и все запело у нее внутри…
– За Ярославича… Андрея, – закончил отец.
Он стоял не так близко от нее, а потому и не успел поддержать, да и упала она вдруг, словно серпом срезанная.
…И долго после того, много лет спустя, слышал он в душе своей этот сухой, костный звук затылка, ударившегося об пол!..
Княжна тяжело и долго болела. Долгое время врач Прокопий ничего определенного не мог ответить на горестные и непрестанные вопросы князя. Прокопия самого ставила в тупик эта странная и длительная болезнь, в основе которой как будто даже и не было никаких телесных повреждений.
Снова, как в годы ученичества в высшей медицинской школе Константинополя, перерыты были им весь Гиппократ и Гален. Наконец мысль о нервной горячке, седалищем которой является только душа, стала все более и более укрепляться у прославленного некогда диагностика и врача императоров.
Он так и сказал об этом Даниилу.
– Государь, – произнес мудрый армянин, склоняя перед князем седую, коротко остриженную голову, – скорбь, которая не прольется слезами, заставляет плакать внутренние органы…
Даниил Романович спросил его, что же следует предпринять, чтобы княжна скорее поправилась.
Прокопий отвечал:
– Спокойствие душевное. Пребывание в хвойном светлом лесу, где воздух был бы насыщен смоляными эфирами. Много сахаристых плодов.
Немного помолчав, добавил:
– А главное – вновь обратить княжну, хотя бы и на некоторое время, к беззаботным играм и забавам, свойственным отрочеству… И тогда я ручаюсь, государь, за скорое и полное выздоровление княжны. Время утоляет печаль!..
Обрадованный отец своей рукой возложил золотую, носимую на шее цепь на грудь медика.
…Ожидали, когда Дубравка начнет ходить, чтобы перевести ее в срочно отстраиваемый небольшой домик в светлом, сухом и холмистом бору.
Даниил Романович тайно, с глазу на глаз, беседовал с митрополитом. И неизменный советник был того же мнения, что и князь: с замужеством Дубравки можно еще повременить – и год, и более! И можно пока пооберечь душу отроковицы от столь губительных для нее, преждевременных бесед о замужестве.
– Тем более, – так говорил митрополит, – что и оба Ярославича – и Александр и Андрей – еще не возвратились от великого хана Куюка, с реки Орхона, да и не ведомо никому, с чем и как возвратятся!..
С браком княжны можно повременить…
Медленно и переменчиво, словно слишком рано поспешившая весна, Дубравка начала поправляться и потихоньку бродить… За болезнь она вытянулась и изросла. Книги были у нее отняты. Запрещено рукоделье. Целыми часами просиживала она у раскрытого в сад окна, ничего не делая…
Под самым окном стояла в саду большая белая береза. От нее светло было в комнате и на душе…
…Однажды утром княжну разбудил радостный, праздничный звон. Не вставая с постели, Дубравка вслушивалась. Ей заведомо было известно, что никакого праздника сегодня нет.
Донесся отдаленный гул и рев большой встречи, который как бы все накатывался и накатывался на дворец.
Накинув поверх сорочки шелковый золотистый, на собольих пластинах халатик, бережно насунув мягкие комнатные черевички, Дубравка осторожно, чтобы не услыхала служанка и не донесла бы воспитательнице, прокралась на кресло возле окна, подняла кверху вдвижную оконницу и выглянула.
Сиянье березы заставило ее зажмуриться. В это мгновенье смолкли вдруг колокола, стихнул рев, и в наступившей тишине слышна стала мелкая кипень заворачиваемых легким ветерком листьев березы.
Из комнаты, где обитала княжна, открывался обширный вид на ворота белокаменной ограды и на изрядное пространство впереди них.
Кипарисные резные ворота стояли настежь.
Блеск и сверканье на солнце шлемов, панцирей, златотканых одежд, крестов и хоругвий – от всего этого Дубравка успела отвыкнуть за целый год траура, а потом болезни – бросились ей в глаза.
Она увидела отца. Окруженный блестящими вельможами, в большом государевом наряде, высокий и к тому же впереди всех стоящий, Даниил выделялся среди всей этой яркой и разноцветной толпы, словно огромный граненый алмаз на драгоценном челе короны.
Отец стоял впереди бояр, на широкой и длинной дороге алого сукна, постланной поверх желтых песков.
К нему приближалась на белоснежном иноходце, слегка покачиваясь от его поступи, изящно и гордо, словно лилия, колеблемая водой, прекрасная всадница на женском, боковом, роскошно убранном седле. На ней было царственное одеянье, однако не русское. Высокое белоснежное перо страуса блистало и зыбилось на ее бархатном сине-алом берете, посаженном слегка набок на золотых пышных волосах. Красный шелковый плащ оторочен был горностаем…
За нею, сверкая доспехами и одеяньями, следовали двое рыцарей.
У Дубравки занялось дыханье…
Вот отец ее величественно выступил вперед навстречу всаднице. Вот он радушным и приветственным движеньем широко развел руки, чуть склоняясь и как бы вполоборота указуя в сторону дворца.
Дубравка испугалась, что сейчас он может увидеть ее, и на мгновенье спряталась за косяк.
Вот белый конь высокой гостьи остановился. Свита ее поотстала. Даниил подошел и подал ей обе руки и бережно свел ее на землю. Бояре и все ближние князя Галицкого низко склонили головы перед гостьей.
О нет, то не гостья была – то царица въезжала, то новая хозяйка вступала в холмский дворец князей Галицких…
…Боярыня Вера, неслышно вошедшая, уже давно стояла за плечом Дубравки, возле окна. Забыв о выговоре, который был уже у нее на устах, суровая воспитательница, подобно княжне своей, жадно всматривалась в развертывавшийся перед ними церемониал встречи.
Наконец голосом, в котором слышны были и невольное восхищение красотой литвинки, и горечь, и предчувствие недоброго, она произнесла, заставив вздрогнуть и обернуться Дубравку:
– Ну, этакая и за море заведет!..
…В ту же самую ночь, только гораздо позднее, чем обычно, Даниил Романович пришел на половину княжны – проведать больную, благословить ее на ночь.
На этот раз Дубравка встретила его не в том обычном одеянии перед сном, в каком ей разрешено было ввиду болезни встречать государя-отца.
Она встретила его сегодня, несмотря на поздний час, одетая строго, – так, как если бы ей надлежало сопровождать родителя в его поездке в какой-либо монастырь.
И едва он, изумленный этим, коснулся устами ее лба, она спокойно, голосом, который не допускал и мысли о каком-либо поспешном или болезненном решении, сказала, выдержав его взгляд:
– Отец, я пойду за Ярославича…
Книга втораяАлександр Невский
И от сего князя Александра пошло великое княжение Московское.
Александр Ярославич спешил на свадьбу брата Андрея.
Стояла звонкая осень. Бабье паутинное лето: Симеоны-летопроводцы. Снятые хлеба стояли в суслонах. Их было неисчислимое множество.
Когда ехали луговой стороной Клязьмы, то с седла глазам Александра и его спутников во все стороны, доколе только хватал взгляд, открывалось это бесчисленное, расставленное вприслон друг к другу сноповье.
Налегшие друг на друга колосом, бородою, далеко отставившие комель, перехваченные в поясе перевяслом, снопы эти напоминали Невскому схватившихся в обнимку – бороться на опоясках – добрых борцов.
Сколько раз, бывало, еще в детстве, – когда во главе со своим покойным отцом все княжеское семейство выезжало о празднике за город, в рощи, на народное гулянье, – созерцал с трепетом эти могучие пары русских единоборцев княжич Александр!