На особых маленьких тарелочках поданы были – изюм, миндальные очищенные ядра, пряники и греческие и венецианские конфеты.
– Кто же у нас за хозяина будет? – спросил, улыбаясь, Андрей. – Как будто ведь я у тебя в гостях.
– Ну уж нет, – сказал, засмеявшись, Александр. – В Новгород пожалуешь ко мне али в Переславль, тогда иное дело, а теперь хозяйничай ты.
– Что ж, ино ладно, старшому не стану перечить: старшой брат – в отца место! – весело согласился Андрей.
Блистая из-под черных вислых усиков ослепительно белой дугою зубов и что-то, в знак вожделения к вкусной еде, приборматывая, он встал, поднял с фаянсовой жаровни зазвеневшую крышку, отложил ее на подсобный столик и, слегка склонясь, принялся орудовать над жарким с помощью острого ножа и большой двузубой вилки.
Такие же большие серебряные двузубые вилки лежали возле каждого прибора. Уже во многих княжеских семьях полагалось подавать этот византийский прибор, которому все еще сильно дивились и немецкие, и английские, и датские послы, и купцы, посещавшие Русь.
Андрей, закусив губы, едва успел донести до тарелки Александра большой, сочащийся жиром, золотисто-поджаренный кусок птицы, полил жаркое шафранно-черносливным соусом из серебряного уполовника и положил черносливу.
Затем стал накладывать себе.
Во всех его ловких, умелых движениях виден был опытный застольщик и водитель пиров.
Александр, опершись на руку, дав себе отдых, отечески любовался им.
С болью Александр Ярославич подумал о том, что только от одного Андрея, из числа всех братьев, дядьев, племянников, он мог так вот спокойно, не боясь быть отравленным, не держа близ себя на всякий случай отцовского старого лекаря, доктора Абрагама, принять блюдо или же кубок вина. Ну, еще – Васильковичи Ростовские и Белозерские: Глеб и Борис – чудесные племяши – и матерь их – воистину святая! – вдовствующая Мария Михайловна, – у них любил отдыхать: там его любят, чтут, радостно повинуются… Но у прочих родичей так вот потрапезовать с глазу на глаз! Нет! Уже давно Александр Ярославич счел за благо избавить и уветливых и приветливых родственников своих от греха и соблазна!.. И сколь ни обижались они на него, он, ничему не внимая, туго отзывался на пиршественные их приглашения.
«Некогда мне! – отговаривался он. – А понадобился я вам – милости просим ко мне, в Переславль мой, в Залесский!»
Они пили неторопливо и малою мерою, больше – беседуя. Александр был доволен: еще никогда брат Андрей, с тех пор как возрос, не внимал ему столь беспрекословно и, по-видимому, столь искренне.
Вот он вскакивает – от пыла отваги и от негодованья – и, взмахивая рукою, словно бы уже рубя саблей восставших и обнаглевших данников, восклицает:
– Да я сам на них полки поведу, этою же зимою: вот как только реки смерзнутся!
Александр охлаждает его кратким иносказательным словом:
– Орел мух не ловит!.. Эка подумаешь: туземцы восстали – мордва, черемись! Да они каждый год восстают. Стольному князю Владимирскому ходить на них самому – не много ли чести будет?! Разве послать тебе некого стало?.. А ты бы на псарном своем дворе поискал: целый полк там у тебя топчется, или на соколином.
Андрей, угрюмо посапывая, склоняется над кубком. Смотрит туда, как в колодец, обиженный новым намеком на его охотничьи увлечения.
– Напрасно ты, Саша, над моими соколами насмехаешься! Иная птица многого стоит! – говорит он, подымаясь из-за стола.
Отодвинув скользящее по ковру кресло, он быстро подходит к стене, простенки которой облицованы черным мореным дубом. Поводит по стенке, кое-где тычет рукой, и стена вдруг расступается на две стороны, открывая тайнохранилище.
Андрей Ярославич достает из тайника большую медную шкатулку и несет ее к своему креслу. Здесь ставит ее на подлокотники, отмыкает ее потаенные затворы. Оттуда, из шкатулки, он достает свиток белого пергамента с серебряной, висящей на красном шелковом шнурке монгольской печатью.
Андрей Ярославич с легким поклоном передает свиток Александру.
Невский почти выхватывает этот ханский дефтерь и, развернув, быстро просматривает его глазами. Лицо его озаряется радостью.
– Пойди сюда, ко мне, дай я тебя поцелую! – говорит он растроганным голосом Андрею.
И тот, вне себя от гордости, приближается к брату. Они крепко целуются.
Когда успокоилось волнение обоих и снова взялись они за кубки, Александр Ярославич спросил брата, какими судьбами добыл он такое от Орды, чего и ему, Александру, никак не удавалось схлопотать и купить, – сию тарханную грамоту, в силу которой все владимирское крестьянство – смерды, хлеборобы – на три года освобождалось от выплаты какой бы то ни было дани татарской, за исключением только содержанья в должном порядке ордынских военных путей и мостов на Русской Земле.
– Глазам своим не верю! – проговорил Александр, любуясь братом. – Но кто выдал тебе этакое?
– Бицик-Берке, что от великого хана приезжал.
– А что тебе это стоило?
Андрей помолчал. Затем, сощурясь и как бы простовато улыбаясь, сказал:
– А белого кречета своего, когда охотились, подарил ему.
Византийские полукружия черных бровей Александра так и пошли кверху.
Но Андрей, делая вид, что и не замечает ничего, потянувшись опять за фарфоровым кувшином, сказал с притворным сокрушением:
– Доселе скорблю!.. Такого мне кречета и не сыскать более! Почитай, полгода все гнездари-сокольники мои по всей Каме рыщут, а этакой птицы найти не могут.
Александр расхохотался до слез.
– Ах ты, повеса! – воскликнул он. – Я вижу: мне в науку к тебе поступить придется!..
Невский поднял свой кубок и протянул к брату.
– Будем здоровы! – провозгласил Александр, и они, не отрываясь, осушили бокалы.
Уже сильно снизилась в молочно-прозрачном сосуде колышущаяся тень, означавшая верхнюю границу вина.
Андрей взялся было за серебряный колокольчик, чтобы позвать слугу. Но Александр покачал головою и слегка призащитил согнутой ладонью края своего бокала.
– Хватит, хватит! – проговорил он.
Андрей знал брата и потому не стал его приневоливать. Но, однако, звонко расхохотался.
– Ты чего? – спросил Александр.
– Старика Геродота вспомнил.
– Что там у него?
– Когда он у нас по Днепру проезжал, его больше всего, чудака этакого, то удивило, что народ Росс пьет вино, не разбавляя его водою!..
– Пожалуй, и нам сегодня не худо бы водой разбавлять! – пошутил Невский.
Андрей даже подскочил на кресле.
– Этакое святотатство совершить!.. Да ты знаешь ли, что мы с тобой пьем?
– Нет.
– Ну так вот! Это винцо еще к деду Всеволоду пришло – вместе с грузинкой его, с княгиней Марией… Вину этому уже за полсотни годов… Хорош внучек, почтил нектар дедовский…
– Нектар нектаром, а безумье одинаков!..
– Какое безумье?
– Неужто не знаешь? Ну, хмель. Не мною сказано – дедами же: «Пьяному мужу и море – за лужу, а лужа – по уши».
– Однако же и это деды сказали: «Лучше дубинное битье, чем бесхмельное питье».
– Как, как? – переспросил Александр, и, когда Андрей повторил ему пословицу, он от всего сердца расхохотался. – Ну, силен в обороне! – сказал он. – А ну, померяемся!
И между братьями начался как бы некий застольный поединок – словами народной мудрости, реченьями великих мужей и государей – касательно вина, хмеля и пьянства.
«Питва – не битва!» – бросил Александр неосторожное слово.
Андрей вспыхнул и вскочил с места.
– Или я в битвах захребетник?.. – вскричал он.
Александр быстро подошел к нему, ласково налег руками на оба плеча его и втиснул в глубь кресла.
– Полно, полно!.. Да разве я к тому?.. Витязь! Все это говорят. Да и мне ли не помнить?! В сорок втором – на льдах на Чудском – без тебя я погиб бы!..
Андрей быстро успокоился, и поединок продолжался.
– Дед наш Владимир, тот понимал: «Веселье Руси есть пити!» Оттого и к мухометанам не пошел, в ихнюю веру! – сказал он, вызывая брата на ответ.
Александр Ярославич попробовал поразить брата ссылкою на отцов церкви, но Андрей искусно отвел удар:
– А это не святые ли отцы сказали: «Ино дело – пьянство злое, а ино дело – питье в меру, и в подобное время, и во славу Божию»?
– Что ж!.. – воскликнул, смеясь, Александр. – Коли святые отцы не помогают, так я тебе от старика Чингиз-хана скажу нечто!..
И Александр Ярославич на память, по-монгольски, привел из книги запретов и поучений великого императора Азии. По-русски это звучало бы так: «В вине и водке нет пользы для ума и художеств. Государь, жадный к водке и к вину, не может произвести великих дел, мыслей и великих учреждений».
Но Андрей напомнил ему тоже из «Ясы» Чингиз– хана:
– «Если уж нет средства от пьянства, то должно напиваться в месяц три раза. Если – один раз, то это еще лучше. Если совсем не пить, что может быть почтеннее? Однако где ж мы найдем такое существо?!»
Он считал уже себя победителем. Однако не так думал Александр. Он поднялся и, рассекая ребром ладони воздух, закончил Чингиз-ханово изречение, конец которого нарочно был утаен Андреем:
– «Но когда бы нашлось такое существо, то оно достойно всякого почтенья…»
Признавая себя побежденным, Андрей склонил голову и развел руками.
Упоминанье о Чингиз-хане повлекло к разговору о татарах. Прежде чем приступить к нему, Андрей Ярославич подошел к двери, проверил ее и широко раздвинул в обе стороны тяжелую, на кольцах завесу, дабы хорошо была видна дверь. Затем, взявшись за оконные скобы, закрыл вдвижную оконную раму, которая вся, словно соты, состояла из множества свинцовых угловато-округлых ячеек со вставленными в них стеклами.
И только тогда, вернувшись к столу, заговорил с братом. Лицо его стало угрюмым.
Александр, расположась в кресле, с тревогой наблюдал за всеми его мероприятиями, которые явно должны были предшествовать некоей тайной беседе.
Однако сперва Андрей Ярославич коснулся дел на западных рубежах. Смерть Фридриха Гогенштауфена; наступившая за нею смута в Германии; самозванцы там, выдававшие себя за покойного императора, один из которых добрался аж до Владимира на Клязьме, ища себе помощи; прекращенье притока свежих сил из Vaterland’а рижским рыцарям; предстоящая смена магистра; наконец, союз и родство Даниила с Миндовгом – все это служило как бы только подступом к главному разговору – о татарах.