А его-то и не состоялось!
– Уж тебе ль не ведать, что и как там, на Западе! – начал было свой главный разговор Андрей Ярославич. – Тогда дозволь же прямо спросить: а не лепо ли ны бяшеть, братие?.. – Он усмехнулся. – Не пора ли нам схватить сего Батыя, схватить сего Сартака за их поганые пятки, да и об землю башкой?!
Невский, едва с уст брата Андрея сорвалось имя татарского хана, с шумом отодвинулся в кресле и опрокинул хрустальный бокал с еще не допитым вином; бокал, загремев о посуду, покатился к краю стола, красное пятно расплылось по скатерти. Донельзя огорченный Александр вскочил и, поморщась, покачал головой.
– Вот видишь, Геродот-то и прав, – сказал он, – лучше бы разбавлять вино водичкою! Ну ладно, пока без хозяйки живешь… Говорят, солью надо скатерть посыпать…
Взяв из судка солонку, он отсыпал на большую ладонь немного соли и принялся посыпать ею пятно.
– Ух, до чего же у тебя жарко! – проговорил он, отодвигаясь от стола вместе с креслом. – Или то от вина? И пошто ты окна закрыл?
Не дожидаясь ответа, Александр Ярославич подошел к окну и опустил раму.
Свежий утренний воздух, с запахом сена, хлынул в комнату. Повернувшись спиною к брату, слегка прислонясь к косяку и слегка пригнувшись, Александр дышал…
Андрей Ярославич, болезненно сведя брови, смотрел в спину брата. Ему стало понятно все…
Ни с кем, никогда еще Александр Ярославич не говаривал дурного слова о татарах! Даже иголки, вгоняемые под ногти, что так любили в Орде, добыли бы у него только ту подноготную правду, что ни с братом, ни с женою, ни с сыном и уж подавно ни с советником не произносил он, князь Новгорода, ни единого хулящего слова против ли великого хана или же держателя Поволжского улуса – Батыя.
…Невский повернулся к брату. Теперь лицо его, против стремящих Андрею в глаза утренних лучей, показывалось в черной тени, и Андрею трудно было судить, что за выраженье было на лице брата. Вероятно, веселое, судя по голосу и по словам, которые он произнес.
– До чего же бабы хороши у тебя по двору ходят, Андрюша! – сказал Александр. – У меня в Новгороде не вижу таких!.. Стало быть, не всех же татарин угнал!.. Али подрасти успели?..
Невский снова оборотился лицом в окно и, как бы все более и более изумляясь, проговорил:
– Одна… другая… третья!.. Да тут у тебя целый питомник!.. Я думаю, тут уж ты сам за ловчего!..
Расхаживая по комнате, Александр Ярославич давно уже заметил плетенную из красных ремешков опрокинутую женскую сандалию, носок которой высовывался из-под широкой, тисового дерева кровати Андрея.
Александр знал, что Андрей не отягощает себя бременем рано постигшего его вдовства. Однако сейчас, перед скорым приездом невесты Андрея, эта красная сандалия в спальне вдовевшего князя раздражала его.
Искоса взглядывая на сандалию, Александр Ярославич заговорил с братом о скором приезде княжны Дубравки и митрополита. Помянул кстати и о плохом содержанье главного моста через Клязьму, через который они должны будут проехать, если только не решат дожидаться санного пути.
Только что вернулась из Галича к нему, в Новгород, ездившая смотреть невесту и отвозить ей дары княгиня Марья, вдова покойного Василька Константиновича, того самого, что замучен был татарами в Шеренском лесу.
Сужденья княгини Марьи Михайловны не только о невесте, но и о многом другом всегда были весомы в душе Александра.
Невский стал передавать брату – который даже и не догадался, что ему самому надо бы полюбопытствовать о том! – все, что рассказала ему о невесте Андрея, вернувшись из Галича, княгиня Марья.
А она была очарована княжной.
«Но только ведь робеночек совсем! – так говорила княгиня-сваха Александру. – Уж только бы берег ее наш Андрюша!.. Ей бы в куклы еще!.. А умок светлый!.. Грех, грех нам будет, ежели что!..»
Почти то же самое и передал сейчас брату Александр. Он даже заранее пригрозил Андрею.
– Смотри, – сказал он ему, – за каждую слезинку ее в семье нашей ты мне ответишь!.. Ведь четырнадцать лет девчурке всего исполнилось! Сам подумай!..
– Тетку нашу, Верхуславу, – ту и восьми лет замуж повели! – возразил Андрей.
Александр начинал уже входить в гнев.
– Да ты слушай, что тебе говорят, а не тетка!.. Вижу: не только Вакху без удержу служишь, но и Афродите!..
При этих словах Невский выпнул носком своей туфли красную сандалию на ковер.
Только теперь понял Андрей, сколь беспечен оказался он и неосмотрителен, предоставив свои покои Александру.
– За каждую обиду спрошу! – грозно заключил Александр.
Андрей несколько оробел:
– Да что ты, что ты, Саша? Да уж не такой же я зверь!
– Знаю я тебя, замотал! Позволь тебе – так ты и на войну харем свой возил бы!..
Андрея задело за живое.
– Батый тоже возит!.. А воевать… воюет не худо!
Мгновенье Невский находился в замешательстве, не находя ответа, затем произнес:
– Чему другому, доброму, у татар не выучился?..
– Пошто – татары? – возразил Андрей. – У нашего с тобой деда, у Юрья Андреевича, в каждом сельце была боярыня!
Долго подавляемый гнев Александра полыхнул, как прорывается сквозь ворох сухого хвороста пламя костра.
– Да что ты мне сегодня? – загремел он. – То на одного деда ссылка, то на другого! То у тебя Мономах, то Юрий. А тут уже вдруг Батый!.. А ты будь сперва как дед Владимир! А ты будь сперва как дед Юрий!.. А ты будь сперва как Батый!..
А та, из-за которой весь сыр-бор загорелся, которую ни тот, ни другой из братьев еще не видали, – хрупкий русоголовый недозрелыш, с едва наклюнувшимися персями, девчонка, и впрямь еще вскакивавшая ночью босыми ногами ради того, чтобы натянуть на озябших кукол сползшее с них одеяло, – словом, княжна Аглая-Дубравка уже приближалась к городу, дабы сделаться великой княгиней Владимирской, Суздальской и всея Руси!
С нею был и митрополит.
Несмотря на все его старанья, даже выехав из Галича на целый месяц раньше княжны, митрополит Кирилл так и не смог предварить ее приезда. Многолюдный и многоконный поезд галицкой княжны, обремененный к тому же немалым обозом, все ж таки нагнал где-то у верховьев Ворсклы поезд владыки.
Главной причиной тому, как, впрочем, и предполагал Невский, были не столько дебри и болота двухтысячеверстного пути, сколь препоны и каверзы, которые то на одном, то на другом перегоне учиняли митрополиту татары.
Ордынцев не так-то легко было обмануть!
У одряхлевшего Батыя, только что испытавшего мозговой удар, после которого у него заметно волочилась правая нога, все ж таки, вопреки всему, оставался непритупленным хваткий и далеко досягающий взор степного крылатого хищника, от которого и на полверстной глуби тщетно думает укрыться припавший к самой земле жаворонок.
От Урала до Рима, от берегов Волги до берегов Сены явственно и своевременно различал золотоордынский владыка малейшее политическое шевеленье за рубежом – как в странах уже покоренных, так и среди государей и народов, чья выя еще не понесла ярма!
Да и сын Батыя – Сартак, и брат Батыя – Берке – эти двое, хотя и тая друг от друга до поры до времени кривой нож в рукаве халата, – они тоже разделяли с Батыем заботу неусыпного дозора за побежденными и непобежденными на Востоке и на Западе.
Лазутчики, доносчики, соглядатаи Батыя рассыпаны были повсюду.
Были они и среди кардиналов Иннокентия; были и среди колчаноносцев и бесчисленных супруг великого хана там, на Амуре. Шпионы Батыя своевременно доносили ему, что замышляют предпринять франки, захватившие Константинополь, и что собирается им противопоставить изгнанный из Царьграда в Никею император Византии. Через соглядатаев, через бродячих рыцарей Европы, из коих многие совсем недурно пристраивались на Волге и за Байкалом, через несметное количество изгнанных императорами Византии несториан-еретиков, не порвавших, однако, связи с родиною, через папских легатов и миссионеров, через венецианских и генуэзских купцов Батыю ведомо было все, что творится: и в Лондоне – у Генриха, и в Париже – у Людовика, и в Мадриде – у Фердинанда, и в Страсбурге – у Гогенштауфена, и в Пеште – у короля Бэлы, и в Риге – у прецептора Ливонии, и, наконец, в Грузинском царстве – у того и у другого Давида.
Даже и самому Миндовгу, в его недосягаемых дебрях и топях, с его легко перебрасываемой, а иногда и потаенной столицей, – Миндовгу, чья душа была еще темнее и непроходимее, чем дремучие леса, среди которых он гнездился, – даже и ему не всякое свое замышленье удавалось утаить от этого далече хватающего ока хозяина Поволжского улуса.
Что же тогда говорить о Руси, которая была рядом!..
Совсем недавно, разгневавшись на Андрея Ярославича за то, что тот без его ведома вступил в непосредственное общенье с Бицик-Берке, полномочным баскаком великого хана Менгу, и успел схлопотать на три года тарханный ярлык для всех землепашцев Владимиро-Суздальского княженья, Батый сказал, презрительно рассмеявшись:
– До его столицы, что на этом ручье… напомните мне его названье… я своим малахаем могу докинуть!
Десятки услужливых уст поспешили шепнуть, что ручей, над которым стоит столица Андрея, называется Клязьмой.
Батый качнул головой. Заколыхалась и долго раскачивалась драгоценная тяжелая серьга в его левом ухе.
– Да, Клязьма! – будто бы вспомнил он. – Что же он думает, этот князь Андрей? Или рука моя коротка, чтобы достать его на том берегу этого ручья? Я велю Неврюю напоить своих коней из этой Клязьмы, – и вот уже и курица, перебродя через эту речку, не замочит своих ног!..
На Руси глаза и уши Батыя могли и слушать и высматривать невозбранно, даже и не таясь. Любой баскак, любой даруга, любой начальник ямского, почтового стана или же смотритель дорог – а дорог этих и широченных просек множество пролагали татары и во время и после вторженья, – любой из этих чиновников ордынских был и глазом и ухом Батыя.
Предавали и свои – из бояр. Наушничали и обойденные при дележе уделов князья. Да разве бы отравила ханша Туракына отца Ярославичей, если бы не выложил перед нею все, даже и затаеннейшие, помыслы князя своего ближний боярин и советник его – Ярунович Федор?