– Ограничивая сон старцев, Господь через это самое как бы возвращает им для труда время, погубленное в юности: в молодости я слишком много спал, ел и празднословил! – ответил Абрагам.
– Полно! – возразил ему Александр. – Те великие знания, коими ты обладаешь, они не спаньем добываются, не чревоугодием, не праздностью!
Абрагам укоризненно покачал головою.
– Твое величество хочет испортить раба твоего!.. Мои знанья!.. – воскликнул он с горечью. – Нет, государь, во прахе простирается раб твой перед необъятностью непостигнутого!..
Наступило молчанье.
– Что больной наш? – спросил Невский.
Глаза старика блеснули.
– Сухость и чистота… сухость и чистота, государь! – убежденно воскликнул старик. – Ежели полгода проводить на сыром ложе, тут заболеет и здоровый!.. Надо проветривать семена! Нельзя хранить их в сыром вместилище… Я… – да простит меня государь! – память стала мне изменять; я забыл, как называют наши русские земледельцы это вместилище – для семян и муки?
– Сусек, – подсказал Александр.
– Сусек, сусек!.. – обрадованно подхватил доктор. – Сусек, старая моя голова! – еще раз повторил он и, как бы укоряя себя, постучал пальцами о свой лоб. – И еще, государь, – продолжал он, – бдительно следует наблюдать, чтобы и самые семена были сухи…
Невский в знак своего одобренья и вниманья время от времени наклонял голову.
– И ты ручаешься, что мы одержим полную победу над блошкою и над червем?
– Полную, государь! Пусть не увидеть мне детей своих! – поклялся еврей.
Чем дальше продвигался их разговор, тем яснее становилось, что разговор идет обо льне.
Льняное хозяйство Невского, то есть, вернее сказать, хозяйство его крестьян, сидевших на оброке, в последние годы шло из рук вон плохо. Много было к тому причин, и главная причина – татары, батыевщина, неизбытое и доселе опустошение земли, умерщвление и угон землепашцев. Кто погибнул, обороняя Рязань, Москву, Суздаль, Переславль, Владимир, кто – в кровавой битве на реке Сити, вместе с великим князем Юрьем Всеволодичем, а кто сгноен в работе татарской, в пустынях Монголии. Те же, кто уцелел, укрылись в темные леса, боры великие, где ветру запутаться, змее не проползти!
Народ уцелел. Но рухнуло земледелие! Земля, вожделеющая плуга, лежала впусте, порастая лядиною и чертополохом. Гнили опустевшие, без призора, овины, избы, амбары, пригоны, став прибежищем диких зверей.
Из Владимирщины в Новгородскую землю Батый прошел великим Селигерским путем. Сто верст лишь оставалось до Новгорода. Вырезан и сожжен был Торжок. Обширнейшая полоса издревле сущего здесь льноводства легла под копыта татарского коня.
А тут, как нарочно, да и нарочно же – год в год с Батыем пущена была рукой Ватикана, пришла в неукоснительное движенье на восток другая, западная, немецкая половина тех чудовищных, многотысячеверстных черных клещей, которыми враг думал сокрушить сотрясаемое изнутри распрями князей государство русского народа.
Злейший враг Невского, папа Григорий, как раз в год Батыева нашествия спешно благословил слиянье двух орденов немецких – Тевтонов и Меченосцев. С высоты апостолического престола преданы были анафеме и новгородцы и Александр. От магистра, от императора, от герцогов и государей Швеции, Дании, Германии папская булла требовала – привести к повиновенью апостолическому престолу Землю русских – «terrain Ruthenorum», поход на Новгород приравнен был папою ко взятию Иерусалима, к освобождению Гроба Господня от мусульман. Хладеющая рука этого злобного старца щедро разбрасывала по всей Европе буллы и райские венцы. Эти последние он сулил и рыцарям и ландскнехтам – всем, кто под знаменем католического креста двинется на восток, на «землю рутенов», которые, дескать, суть такие же язычники, как татары, и подлежат обращению.
И навстречу татарскому союзнику своему двинулся кованою стопою – на Псков, на Новгород – алчущий земель, рабов и добычи «miles germanicus», германский воин, «дыша угрозами и убийством».
Все отозвались на призывы святейшего отца: и датчане, и англичане, и шведы, и финны. Соревнуя немецкому воину и по части райских венцов, и по части серебристого псковского льна, и новгородской пушнины, и многого другого, в одно время с немецким воином ринулись на Россию и Вольдемар датский, дотоле прозывавшийся Победоносным, презрев кипящую в его жилах русскую кровь – кровь родной матери, и великий ярл Швеции – ненасытимый славою Биргер Фольконунг, «пыхая духом ратным». Да и суровые народы ямь и сумь – те, что обитают в Финнмарке, – финны двинулись, гонимые папским легатом, английским епископом Томасом, засевшим в крепости Або. Правда, еще до начала похода, разъяренные бичом, которым загонял он их в купели с крестильной водой, финны растерзали англичанина.
Другой легат апостолического престола, Вильгельм Моденский, лично возглавлял немецкую армию, осаждавшую Псков.
Да и как же им всем было не использовать чудовищный таран батыевщины, который громил в ту пору самые устои русской державы?..
И вот уже, как писал негодующий летописец, «окаянные немцы прошибошася великой свиньею» – излюбленным в ту пору немецким бронированным строем кованой рати – поперек всей Псковской земли. Еще немного – и вот железное рыло чудовищной свиньи этой вплотную соткнулось бы где-то в пределах новгородских с косматой, злой мордой татарской лошади.
Но тут с челобитьем слезным послали новгородцы к великому князю, к Ярославу Всеволодичу: «Дай нам сына своего на княженье опять!» Но он младшего дал им сына своего, Андрея. И вновь зашумело над Волховом, будто темные боры в бурю, у белокаменных стен Софии, всевластное вече Новгородское и уж владыке своему, епископу Спиридону, с «боярами лучшими» велело идти с челобитьем новым: «Не младшего, но старшего дай нам сына твоего, Олександра, – Олександра дай нам!»
И сжалился князь великий Ярослав, и не вспомянул им непрестанные их неправды и крамолы, ибо уж не один тут Псков, не один Новгород, а всю Землю Русскую пришло время заградить рукой крепкою и мышцей высокою, и дал-таки им сына своего старшего Александра, который столь недавно был изгнан из Новгорода боярами новгородскими – теми, что держали торговлю с немецкими городами и Готским берегом.
Юноша Александр – тогда всего лишь двадцати двух годов – с новгородцами да с владимирцами своими на Чудском, у Вороньего камня, расхлестал бронированное рыло вражеского чудовища, этого тысячеголового железного кабана, и кровь его хлынула черным потоком, разъедая апрельский хрупкий лед. И была тут сеча – злая и великая – и немцам, и чуди, и датчанам; гром стоял от ломлений копий, и звук от панцирного и мечного сеченья – будто льды двинулись! И не видать стало льду – залило кровью…
Дали немцы плечи свои! А наши гнали их, иссекая этих рыцарей-гладиферов, то есть меченосцев, – гнали на протяжении семи верст, по льду, вплоть до Суболического берега, и не было им куда убежать, укрыться на ледяной ладони, на гладкой, на многоверстной! Пало их бесчисленное множество. Взошло солнце – и вот стальные туши убитых рыцарей там и сям сверкают на льду. Так, когда в апреле приходит пора погреба набивать льдом на лето, и примутся мужики ломами, пешнями колоть и взламывать лед на озере или на реке, и засверкают по всей площадке наваленные в груды льдяные глыбы, матерые кабаны льда, доколе не погрузят их на телеги и не повезут в сырую, темную ямищу, – так вот и рыцари лежали – застывшие – в холодных, сверкающих панцирях своих.
И вот отгремела великая Ледовая битва, и сам прецептор ордена, утупя очи, с высыпавшей на бледные щеки рыжей щетиной, с веревкой на шее, с заброшенными на крестец и связанными руками, идет, по-волчьи выбуривая очами на псковитян, за хвостом белоснежного коня, на коем высится отрадно дышащий Александр.
А позади и остальные ступают, проходя тесниною псковичей, – пятьдесят знатнейших, верховных рыцарей отныне в веки и в веки посрамленного ордена!..
И того же лета уже присылают немцы послов именитых с поклоном: «Все вернем Великому Новгороду, что заяли мечом, – ото всего отступаем. Дайте нам мир!..»
И – «даша им мир, на всей воле своей, на Новгородской». И успокоилась Земля от войны. И принялася врачевать свои лютые раны и великую свою кровавую наготу, ибо и татары не грабили так, не наготили, как грабили – и людей, и землю, и дома, и овины – эти окаянные.
Скорбя и негодуя, писал во время самой осады псковский летописец, инок Спасо-Мирожского монастыря, быть может, за эти-то как раз строки и умерщвленный немцами: «Окаяннии же немчи льны со стлища посымаша, и из овинов лен выгребоша, даже и до костры. И тако на возы поклаша к собе».
Знал великий магистр, не хуже, чем купцы Любека и Гамбурга, что этот «шелк русский» оборачивается для Руси и серебром, и золотом, и корабельною снастью, и дамасскою сталью мечей и кольчуг, и медью, и оловом, и свинцом, и многим, многим другим, что ввозилось из-за моря.
Но и внутренний враг губил льны: год за годом истреблял лен лютый льняной червь, который сжирал все дотла: и лист, и цветок, и даже стебель. Так было и в прошлом и в позапрошлом году. Посаженные на льняное хозяйство крестьяне, делавшие из доли княжескую землю, – смерды – принялись разбегаться. Хлеба они не сеяли, только лен, а уж в княжеских житницах не хватало зерна – помогать им.
Потом присунулась ржавчина и тоже много попортила волокна. Купцы новгородские печаловались князю Александру: уж другой сбор волокна пришлось отдать немецким купцам за ничто! Сперва думали, что промеж всеми немцами стачка: в торговле дело обычное. Нет! То же самое и ольдерман Готского двора сказал, опробовав лен. Да и ту же цену дал: пошло все по третьему разбору. Многие разорились.
Желая помочь своим мужикам, да и купцам тоже, Александр Ярославич решил безотлагательно заняться досмотром льняного хозяйства самолично и все доискивал и присматривал человека – честного, и рачительного, и льновода, – а меж тем подумалось ему, что уж кто-кто, а доктор Абрагам (великий знаток всяких трав и зелий) сможет же чем-либо помочь против этих лютых врагов – против льняного червя, блошки и ржавчины.