— Как вам будет угодно, ваше сиятельство. Когда монахи наконец пробили бронированную шкуру, надеясь обнаружить под ней погруженного в постижении Господней воли святого, на руки им шлепнулся ком некрозной ткани, похожий на огромный бубон. Мессир рыцарь, обрекший себя на подвиг во имя веры и рыцарской чести, к тому моменту был мертв по меньшей мере семьдесят дней.
Гримберт растерялся. Внутренне он был готов к тому, что Аривальд выкинет какой-нибудь фокус, но подобного не ожидал.
— Мертв? Но ведь…
— Температура в бронекапсуле? Обычное дело, при гниении в замкнутом объеме всегда выделяется тепло. И самые разнообразные газы. Это и сбило с толку телеметрию. Бедолага был давно мертв. Если это и было чудом, то чудом безрассудства.
Дьявол. Чего-то такого и следовало ожидать. Аривальд не просто талантливо обыграл классический рыцарский роман, но и ловко заманил его в западню, использовав подходящую приманку после того, как разжег его любопытство.
Да, подумал Гримберт, из него получится хороший оруженосец. Лучший из всех, что я смогу найти в Туринской марке. А после — и старший рыцарь Туринского знамени.
— Но… Ты же сказал, телеметрия регистрировала движение внутри?
— Ах да, движение… — Аривальд задумчиво пожевал одними губами, — Тут в самом деле вышло занятно. Дело в том, что несчастный рыцарь при жизни страдал многими болезнями, в том числе и теми, что подхватил в Святой Земле, употребляя неочищенную воду…
— Чтоб тебя черти взяли, Вальдо!
— Кишечными паразитами, — спокойно закончил Аривальд, не изменившись в лице, — Говорят, те черви, что кишели в его утробе, были огромными, как змеи. И знаешь, они оказались живучее своего носителя. Перенесли чудо, которое не суждено было перенести ему самому. Кажется, это были первые в истории франкской империи святые гельминты, только я не уверен, что они обрели заслуженные почести. А теперь давай в самом деле разожжем костер и набьем чем-нибудь брюхо. Не знаю, как у тебя, а у меня вся эта тряска чертовски распаляет аппетит!
Костром, по большому счету, пришлось заниматься ему самому. Сперва Гримберт пытался справиться сам, вспомнив, что многие рыцари из романов не считали зазорным орудовать ножом и кремнем, когда того требовали обстоятельства. Но то ли древесина в книжных лесах занималась легче, то ли тамошние рыцари обладали не в пример более развитыми талантами — он лишь исколол пальцы колючими ветками, пытаясь разжечь походный костерок.
Огонь, который он щедро подкармливал щепочками и кусками коры, отнесся к нему с истинно герцогским презрением, окутывая лицо едким дымом, но отказываясь рождать хоть толику тепла.
Аривальд, как и полагается старшему пажу, не замедлил прийти к нему на помощь. Так легко и тактично, что почти не уязвил самолюбия.
— Костер любит терпеливых, — спокойно сказал он, — Дай мне, Грим.
У него это в самом деле ловко получалось. Даже, пожалуй, ловчее, чем у отцовских егерей, подумал Гримберт, полосуя фамильным басселардом[22] еловую ветвь и убеждая себя, что ничуть не завидует. Завидовать Аривальду было бессмысленно, как бессмысленно завидовать птице, умеющей летать. Она летала не потому, что тщилась кому-то что-то доказать, а потому, что такой была создана Господом и иначе существовать не умела.
У Аривальда все легко получалось, вне зависимости от того, чем он занимался, перебирал изношенные подшипники своего «Стража», штопал ботфорты или подковывал жеребенка. Есть в мире такие люди, как старина Вальдо, люди, у которых в руках любое дело делается само собой, мало того, еще и с оскорбительной простотой.
Может, потому я и сделал его своим старшим пажом, подумал Гримберт, оттирая лезвие кинжала от липкой еловой смолы, выделив среди куда более знатных особ, графских и баронских сыновей. Любой из них счел бы честью сделаться моим старшим пажом, а в будущем и оруженосцем, но я выбрал этого тощего мальчишку с хитрым взглядом, который язвит меня своими шуточками денно и нощно, а еще, кажется, наделен талантом делать все то же, что и я, только не в пример лучше.
Род его определенно не относился к самым древним и уважаемым в пределах Туринской марки. Как со смехом заявлял сам Аривальд, когда об этом заходила речь, его род был достаточно древним только лишь в сравнении с вчерашним хлебом, а по степени знатности располагался где-то между горшком и кочергой. Его отец был безземельным бароном, выслужившим титул за долгую преданную службу Турину в качестве маркграфского герольда, мелкого распорядителя на рыцарских турнирах. Сам не будучи рыцарем, он не мог и надеяться на военную карьеру или сколько-нибудь достойное положение при дворе. Даже не винтик — крошечная заклепка из числа тех, которыми напичкана Туринская марка, никчемный в своем масштабе соединительный механизм.
Из пучины безвестности его спас случай. Тот самый, который его и погубил.
На одном из турниров, устроенным в честь Пепельной Среды, «Вселенский Сокрушитель» отца вышел на бой против тогдашнего чемпиона Туринской марки, грозного «Златоцвета». Бой оказался коротким и весьма предсказуемым. «Вселенский Сокрушитель» трижды уязвил противника имитационным снарядом и уже праздновал было победу, когда вмешалась трагическая случайность — «Златоцвет» угодил ему в бок бронебойной ракетой, которая по недосмотру оруженосцев оказалась снаряжена боевой частью вместо имитационной боеголовки. Угодив в стык броневых плит, она мгновенно повергла всемогущего «Сокрушителя», воспламенив снаряды в его боеукладке. Система пожаротушения сработала с опозданием, бронированная кабина не открылась автоматически. Отец превратился бы в пепел внутри своей бронекапсулы, если бы не отвага безвестного герольда, нырнувшего в гудящее пламя и вытащившего отца на своих плечах, прямо в горящем гамбезоне.
История закончилась как и должно. «Вселенского Сокрушителя» отремонтировали, незадачливых оружейников живьем сварили в масле, однако отблагодарить своего спасителя отец не смог — спустя несколько дней тот скончался на руках у придворных лекарей от страшных ожогов. У маркграфа Туринского хватало недоброжелателей даже среди подданных франкской империи, но даже самые злокозненные из них не могли отрицать его приверженности принципам рыцарского благородства, которым он был верен всю жизнь. Не в силах воздать должное своему мертвому спасителю, он распорядился принять на придворное обеспечение его малолетних сыновей, Аривальда и Гунтериха, а старшего еще и записать в пажи с правом выслуги в рыцарское сословие.
Аривальд был человеком многих талантов, некоторым из которых, несомненно, еще предстояло расцвести в полную силу, но если Гримберт и уважал своего старшего пажа за что-то, так это не за умение развести костер из щепок или великое множество похабных историй, содержащихся в памяти, а за необычайно светлую голову — качество, которому он сам втайне завидовал.
Только Аривальд, старина Вальдо, услышав условия сложной тактической задачки, мог спустя минуту ясно и четко разложить ее по полочкам, а еще одной минутой позже выдать ответ, поражающий даже сердитого Магнебода своей изящностью, лаконичностью и простотой. Только старина Вальдо обладал способностью мгновенно переводить в уме величины из восточной системы мер в имперскую и обратно, так ловко, будто все эти футы, канны, метры, ливры и килограммы были мраморными шариками, которыми ловко жонглируют уличные мальчишки в Турине. Только старина Вальдо мог…
— Я тут кое-чего захватил в дорогу, — закончив возиться с костром, Аривальд внезапно хлопнул по походной котомке, свисающей с его плеча. Судя по тому, как оттопырился ее холщовый бок, содержала она не только галеты аварийного рациона и набор карт, — Подумал, чего нам галетами давиться, а? Точно глиной сухой живот набьешь, даже сытости толком нет…
Гримберт встрепенулся:
— Ты захватил провизию?
— Заскочил на кухню ночью, — Аривальд подмигнул ему, запустив руку в котомку, — Но нам повезло. К тому моменту, когда повар закатил скандал, мы уже были во многих лигах от Турина.
— Черт возьми! Ты кудесник!
Аривальд немного смутился.
— Ну, тех кушаний, которые готовят на придворных пирах, здесь, пожалуй, не будет, — заметил он, извлекая свои припасы, — Придется тебе какое-то время обойтись без перепелиного филе под сливочным соусом, бламанже и миндальных пирожных. Зато тут найдется кусок доброго мяса, четыре картофелины, полдесятка яиц, кусочек сыра и бутылочка дрянного дешевого винца, которое как нельзя лучше подойдет к случаю.
Гримберт рассмеялся.
— Господи, Вальдо! Как только я стану маркграфом, прикажу возвести в твою честь собор. Ты только что сотворил чертово чудо!
Аривальд зарделся, хоть и скорчил презрительную гримасу.
— Чудом будет, если старик Магнебод не прикажет тебя выпороть, когда ты вновь опозоришься на уроке по тактике.
— А, заткнись, Вальдо.
Аривальд умел священнодействовать не только с растопкой. Вырезав кинжалом пару гибких ветвей, он ловко приладил над огнем мясо, и костерок развел именно такой, как надо, чтоб давал достаточно жара, но особо не дымил. Не прошло и десяти минут, как Гримберт блаженно втягивал носом воздух, наблюдая за тем, как капли жира, шлепаясь в огонь, возносятся к зимнему небу, похожему на тяжелый свинцовый витраж, крохотными дымными завитками.
В зимнем лесу жаренное мясо отчего-то пахнет особенно упоительно, как оно не пахнет даже в обеденной зале туринского дворца, заботливо украшенное флердоранжем и умащенное прованским соусом. Гримберт глотал слюни задолго до того, как оно было готово, бродя вокруг костра и уминая ботфортами скрипучий снег.
— На счет Магнебода не переживай, — заметил он, наблюдая за тем, как ловко и вместе с тем неспешно Аривальд возится с щепками, подкармливая жадный огонь, — Он из тех старых псов, что любят полаять, но давно позабыли, на какую полку спрятали свои зубы.
Аривальд усмехнулся.