— Я надеюсь, это зелье не такое уж сильное, — пробормотал он, — А то как бы нам не покрыть себя славой вроде той, что досталась мессиру Эдобиху.
— Мессиру Эдобиху, второму графу Пембрук? — тут же спросил Гримберт. Геральдические таблицы он помнил воочию, так же отчетливо, как энергетическую схему «Убийцы» или свой собственный герб, — Тот, что загнал свое войско в Рокингемский лес и утопил в болоте?
— Нет, — Аривальд мотнул головой, — Его внук. Что, неужто не слышал, как он спасал Иерусалим?
Гримберт неуверенно покачал головой.
Церковный информаторий, без сомнения, был кладезем разнообразных знаний, пусть подчас почти не систематизированным, но некоторые события он не считал нужным отображать в своих летописях, особенно из числа тех, что творились за морем.
— Мессир Эдобих, будучи в глубоком рейде по сарацинским землям, посреди ночи получил призыв о помощи от Иерусалимского гарнизона и, ни секунды не колеблясь, устремился на выручку, как того требовал рыцарский долг. Беда была лишь в том, что он так шатался от лошадиной дозы барбитуратов, что слугам пришлось силой запихивать его в доспех.
— Не сомневаюсь, что эта история вымысел от начала и до конца, — с достоинством заметил Гримберт, отхлебывая вино, — Как обычно, ты чернишь рыцарские добродетели, изыскивая для этого любую возможность.
Вино с бензедрином показалось ему кисловатым, но сделав глоток побольше, он неожиданно ощутил, как в голове проясняется. Докучливые мысли и опасения стали стремительно таять, точно остатки дымовой завесы под порывом ветра. Небосклон над сумрачный Сальбертранским лесом, затянутый белесо-серой декабрьской пеленой, похожей на космы грязной шерсти, словно осветился крошечными янтарными звездами, теплыми на ощупь.
— Ты слушаешь или нет?
— Допустим, слушаю, — проворчал Гримберт, передавая кубок, — Валяй дальше.
Аривальд удовлетворенно кивнул.
— Промедление было подобно смерти, тем более, что опускалась ночь — паршивое время для марша. Понимая это, мессир Эдобих распорядился бросить обозы и пехоту, устремившись на выручку осажденным во главе нескольких дюжин рыцарей. Без прикрытия, без запаса боеприпасов, даже без оруженосцев, они рванулись в сторону Иерусалима, точно алкающие возмездия бронированные ангелы.
В отличие от Гримберта Аривальд не брал уроков риторики, но язык у него от природы был подвешен что надо. Должно быть, ему покровительствовал сам Иоанн Злотоуст. Когда старший паж прекращал дурачиться и принимался что-то рассказывать, ловко жестикулируя тонкими пальцами, Гримберт даже не ощущал привычного желания устремиться в спор — рыцарский азарт отступал перед любопытством, этим древнейшим из пороков.
— Около полуночи он и его воинство наскочили в темноте на передовой разъезд сарацин и с ходу, не изготовившись к бою, не расчехлив орудий, устремились в атаку. Бам! — Аривальд, сам отхлебнувший вина, изобразил руками череду взрывов — что-то вроде канонады тяжелых минометов, — Бах! Они сшиблись с такой силой, что искры полетели в ночи. Не было видно ни знамен, ни гербов, одни только вспышки выстрелов и расцветающие огненные нимбы взорвавшихся боеукладок. Железо сминало железо, и даже крики раненных не были слышны за этим дьявольским грохотом. Рыцари мессира Эдобиха бились отчаянно, вонзившись во вражеские порядки, точно топор. Стрелять приходилось в упор, на сверхкоротких дистанциях, оттого многие его лучшие люди сами погибли, сраженные взрывной волной или ранней детонацией снарядов.
— Но они…
— Победили? — глаза Аривальда сверкнули, — Разумеется. Едва только рассвет позолотил многострадальную иерусалимскую землю, как сделалось видно, что противник смят и уничтожен подчистую. Все поле было укрыто мертвыми телами и дымящимися обломками, среди которых бродили редкие уцелевшие рыцари-франки, оплакивая своих павших товарищей и торопясь сорвать сапоги с тех из них, которые уже отправились представляться Святому Петру.
Аривальд всегда был острым на язык, но Гримберт привык к его манере достаточно, чтобы не чувствовать себя уязвленным.
Как только солнце поднялось, сир Эдобих, граф Пембрук, уже составляющий на имя императора победную реляцию, вынужден был прикусить язык. Вместо поверженных сарацинских рыцарей и разгромленных орудий он вдруг увидел истинную картину боя — разбитые повозки и груды мертвых обожженных тел, над которыми, к его ужасу, развевались знакомые стяги. Это не был сарацинский разъезд, как ему показалось в темноте, это был его собственный обоз, на который он наткнулся в ночи и который в наркотической горячке принял за отряд вражеских рыцарей. Остальное было делом его распаленного воображения.
Несмотря на приятную щекотку бензедрина, Гримберт поморщился. Чего-то такого и следовало ожидать.
— Его отдали под суд? — только и спросил он.
Аривальд бесцеремонно вытер лоснящиеся от вина губы рукавом гамбезона.
— Нет. Как я слышал, лишь отослали со Святой Земли — от греха подальше. Должно быть, его победы обходились императору еще дороже, чем поражения.
Наверно, он с удовольствием сидел бы так и дальше, удобно устроившись на еловых ветвях, потягивая вино и болтая, но Гримберт с сожалением прервал его, поднявшись на ноги.
— Прячь припасы, Вальдо, — приказал он, — Выдвигаемся. Иначе пустим корни на этой полянке до самой весны.
— Так быстро?
— Темнеет зимой рано, а у нас впереди еще пять-шесть ходовых часов. И мы не на прогулке.
Аривальд с сожалением сделал последний глоток и стал упаковывать провиант. Как и полагается старшему пажу, он никогда не спорил со своим господином. Если того требовали обстоятельства, он мог выразить несогласие одним только взглядом, но так отчетливо, что Гримберт мгновенно это ощущал, даже повернувшись к нему спиной, лучше, чем предупреждающий писк радаров «Убийцы».
Сейчас Аривальд не собирался спорить. Однако во взгляде его было что-то, что помешало Гримберту, уже стряхнувшему с подошв ботфортов снег, забраться в тесную бронекапсулу доспеха.
— Грим…
— Чего тебе?
Аривальд с преувеличенной тщательностью укладывал их походную скатерть. Так, точно она была не зияющим прорехами брезентовым полотнищем, которым укрывали доспехи, а по меньшей мере вышитым шелковым гобеленом из маркграфского дворца.
— Не хочешь мне наконец сказать, какого черта мы забыли в Сальбертранском лесу?
Гримберт усмехнулся. Он знал, что вопрос этот рано или поздно последует. С такой же неизбежностью, с какой выпущенный из пушки снаряд рано или поздно покидает ствол. Можно обмануть отца, о прозорливости которого недруги Туринской марки издавна складывали легенды, можно обмануть мудрого Алафрида, герцога де Гиень, его старого боевого приятеля, которому молва прочит в скором времени титул императорского сенешаля. Можно обмануть даже желчного старого Магнебода, пусть даже потом придется расплачиваться за это многими часами унижений.
Но обмануть Вальдо? Человека, который читает его самого, точно открытую книгу? Нечего и думать.
— Мы охотимся, Вальдо.
Аривальд скривился. Точно папский нунций, которому налили уксуса вместо хорошего вина.
— Я надеюсь, ты научишься лгать более ловко к тому моменту, когда мне придется сделаться твоим оруженосцем, Грим. Иначе мне придется выдумать за тебя твои рыцарские подвиги, а у меня и без этого будет чертовски много хлопот.
Гримберт метнул в его сторону холодный взгляд. Он еще не умел запечатывать этим взглядом излишне болтливые рты так ловко, как это делал его отец, но хотел надеяться, что хоть каких-то успехов в освоении этой науки уже добился.
— С каких пор охота кажется тебе странным занятием для рыцаря?
— А еще я слышал, как вчера вечером ты сказал Магнебоду, будто хочешь задать «Убийце» долгую прогулку, чтоб опробовать ходовую после ремонта.
Гримберт улыбнулся, ощущая на губах полынную горечь бензедрина.
— Мой правый торсион в последнее время как будто немного позванивает, особенно на резких поворотах, когда даю на него нагрузку. Вот я и подумал, отчего бы нам не совместить приятное с полезным, охоту с ходовым испытанием?
— И ты приказал выключить бортовые респондеры, как только мы вышли из Турина.
Гримберт пожал плечами.
— Это называется «инкогнито», Вальдо. Или ты хотел обрасти по пути свитой из бездельников, зевак и нищих раубриттеров? Благодарю покорно.
Аривальд уже успел управиться с их небогатым скарбом. Свернул походную скатерть, спрятал остатки припасов и уже хлопал себя по бокам, проверяя, удобно ли сидит гамбезон. Гамбезон у него был не из углепластикового волокна, как у богатых пажей, и не из набивного шелка, а из грубой дубленой кожи — грубое, но практичное облачение.
— Ты только что солгал мне трижды, Грим, — отчетливо обронил он, подтягивая шнуровку, — Во-первых, ты терпеть не можешь охоту. Во-вторых, твой правый торсион в полном порядке, вчера я самолично проверял его после ремонта. В-третьих, ни один дурак не станет отправляться в Сальбертранский лес для ходового испытания.
— Вот как?
— Да. Если бы ты в самом деле хотел проверить своего старика, ты бы проложил курс в сторону Монкальери или Трофарелло. Там ровный грунт и хорошая каменистая почва, на которой можно разогнаться. Кроме того, там много оживленных трактов и деревень, так что если понадобится помощь, недалеко бежать за подмогой. Но нет. Вместо этого ты загнал нас в медвежий угол, где на сотни лиг вокруг не сыскать даже сторожки лесника, в чертову глушь, а теперь делаешь вид, будто все это лишь стечение обстоятельств. Может, уже хватит?
Слишком умен, подумал Гримберт. К этому чертовски сложно привыкнуть. Хитрец Вальдо видит мои трюки, как бы я ни пытался их маскировать. Ужасное свойство для старшего пажа, который приставлен к тебе для твоей же безопасности. Прекрасное свойство для оруженосца, которым он когда-нибудь станет. Возможно, очень в скором времени, гораздо раньше, чем ожидает.
Их выход из Турина в самом деле мог бы насторожить. Мало того, что Гримберт не взял с собой даже самой маленькой свиты или проводников, он сделал все, чтобы покинуть палаццо настолько незаметно, насколько это возможно. Они вышли через Овечьи ворота еще затемно, до того, как в церквях началась утренняя служба, не включая внешнего освещения и двигаясь лишь в свете инфракрасных прожекторов. Едва преодолев ров, они сразу же отключили респондеры, а вслед за ними — радары и радиостанции.