Отец презирал охоту с аркебузой, входящую в моду при императорском дворе, считая ее оружием черни, был равнодушен к охоте с псами и редко обращал внимания на капканы. Будучи человеком, положившим всю свою жизнь на алтарь рыцарской доблести, он и помыслить не мог охотиться как-то иначе, нежели в своем собственном доспехе.
Может, он не отличался великим терпением, как страстотерпцы старых времен, и был лишен прирожденного охотничьего чутья, но компенсировал эти недостатки плотностью огня и комбинированными бронебойно-зажигательными патронами. Когда его «Вселенский Сокрушитель» походкой триумфатора возвращался обратно в Турин после недельного отсутствия, он выглядел так, словно дал бой целой лангобардской армии — пустые боеукладки, барахлящая ходовая, ободранная по всему корпусу краска, пороховые опалины… Но в каком бы виде он ни заявился домой, он никогда не возвращался с пустыми руками, за доспехом отца обычно ехало по меньшей мере полдюжины тяжело груженых трициклов, везущих его охотничью добычу.
Нет, подумал Гримберт, вспоминая эти грохочущие процессии, въезжающие в Турин, везущие за собой десятки квинталов мертвого размозженного пулями мяса, мне и даром не нужна эта тварь с рогами и копытами, но здесь дело принципа.
Во-первых, поразив ее, он заставит прикусить язык Вальдо. Тот, наверно, уже вовсю придумывает впрок шуточки об его охотничьих похождениях, шуточки, которые Гримберт обречен выслушивать по меньшей мере всю следующую неделю. Он докажет, что рыцарь в силах поразить цель без всяких бортовых вычислителей, пусть даже ему двенадцать лет отроду.
Во-вторых… Что ж, стоит признаться хотя бы самому себе. Вовсе не олень завел его сегодня так далеко от туринского палаццо, в сумрачный Сальбертранский лес. Но лишь увидев его рогатый силуэт, еще прежде, чем вспыхнули алые прицельные маркеры, сам для себя загадал — если «Убийца» поразит цель, значит, сегодняшнему его намерению будет сопутствовать удача. Сущее суеверие, конечно, позволительное малолетнему ребенку, но не рыцарю, однако Гримберт не мог отвязаться от этой мысли. Сегодня ему очень нужна удача. Даже больше, чем в тот день, когда он сдавал экзамен по вспомогательным тактическим схемам сердитому Магнебоду. Сегодня он докажет отцу то, что силился доказать три предыдущие года, обычно безо всякого успеха.
Докажет, что достоин именоваться рыцарем. И неважно, чем он управляет, старой рассохшейся развалиной или лучшим доспехом Туринской марки.
Гримберт всегда был равнодушен к охоте. В тех случаях, когда на него накатывало желание поупражняться в стрельбе по движущейся цели, а мишени на стрельбище приедались, он отправлялся в Мандрийский лес, расположенный в каких-нибудь трех лигах от города, ухоженный благодаря стараниям отцовских лесников, полный звенящих ручьев и изящнейших рукотворных рощиц из деревьев, наполняющих воздух упоительными ароматами, никогда не встречающимися в дикой природе. Слуги, услужливые и бесшумные, точно доброжелательные духи, мгновенно расстелят циновки, чтобы уставшие охотники могли выпрямить ноги, поднесут вино, уберут с тропы листву…
На тот случай, если юный маркграф желал испытать себя долгим маршем, чтоб нагулять аппетит, к его услугам был Шамбонийский лес, его собственный, подаренный на десятилетие отцом. Пусть не такой светлый и ухоженный как Мандрийский, не такой изысканный, он, в то же время, хранил собственное очарование. Именно там, в дебрях Шамбонийского леса, Аривальд, порезав палец остро заточенным кинжалом, украденным в дворцовом арсенале, принес Гримберту личную клятву — нелепый детский ритуал, о котором они никогда не заговаривали, но который оба хранили в сердце, точно драгоценную реликвию в неброской раке.
Помимо этого отец содержал также лес Орридо, хоть сам никогда в нем не охотился. Этот служил для приема гостей — высокородных дармоедов, императорских эмиссаров, голодных, точно бродячие псы, окрестных баронов, словом, всей той алчной публики, что способна разорить целое герцогство не хуже сарацинского нашествия. Неудивительно, что Орридо находился в незавидном состоянии. После того, как по нему проносилась улюлюкающая баронская орда, заливающая все вокруг отравой из газометов и искренне считающая это славной рыцарской охотой, лес надолго превращался в средоточие миазмов, гнили и продуктов биологического распада, из которого надолго уходила всякая жизнь.
В некоторых графствах и марках было заведено содержать отдельный ухоженный лес для venari anima dulcoratur[11] — так при дворе именовалась торжественная охота, устроенная в часть визита многоуважаемого соседа, но отец такую практику не поддерживал и не считал нужной. Да в этом и не было необходимости, соседние владетели, чьи земли лежали рядом с Туринской маркой, не отличались любовью к охоте.
Граф Лаубер, владетель Женевы, холодностью своих манер больше напоминал сервуса, комбинацию из живой плоти и механики, заточенную в человекоподобную форму, чем живого человека. Охотой он не интересовался, как не интересовался, кажется, никакими другими развлечениями и жизненными радостями, кроме театра. Изредка прибывая в Турин с визитом, как того требовали правила хорошего тона, принятые между соседями, он держался так, точно выполнял утомительный и бессмысленный ритуал, не считая нужным даже изображать радость. Неизменно вежливый, нечеловечески спокойный, замкнутый в своих мыслях, точно в несокрушимой крепости, одним своим появлением он вызывал у отца мучительную изжогу.
«Неприятный тип, — как-то сказал о нем отец, едва только свита графа благополучно отбыла из Турина обратно в Женеву, — Холодный, как рыба, и кровь такая же, рыбья. Мне от одного его взгляда не по себе делается».
Кажется, мало кто из окрестных сеньоров привечал графа Лаубера. Не столько из-за его странных манер, скорее, из-за его крови. Может, она не была рыбьей, как утверждал отец, а вполне человеческой, однако несла в себе небольшой изъян, исправить который не смогли бы даже лучшие императорские гематологи и сангвинарные фабрики.
Она была чужой. Титул графа Женевского Лаубер обрел не по наследству, как заведено, а милостью императора, оказав престолу какую-то значительную, хоть и неизвестную, услугу.
Старые благородные роды, испокон веков существовавшие в этих краях, напоминали жесткую виноградную лозу, растущую в выжженной радиацией каменистой земле. Лозу эту приходилось регулярно орошать кровью — горячей кровью императорских рыцарей, защищавших восточные рубежи империи. Род графа Лаубера был совсем другим. Произраставший из древнего аквитанского корня, удобренный соками старой империи, он являл собой пересаженный умелым садоводом отросток, обретший здесь, в тени бессмертных Альб, новую жизнь. Неудивительно, что граф Лаубер был плодом совсем других порядков и традиций, а на здешних «вильдграфов» взирал, точно павлин на коровье дерьмо. В его глазах они, должно быть, выглядели как сущие дикари, совсем недавно сменившие вонючие шкуры на рыцарские доспехи, дикари, невесть каким капризом его величества допущенные к вассальной клятве и посему считающие себя ровней прочим его вассалам.
Другой сосед, маркграф Лотар из Салуццо, тоже не был страстным почитателем охотничьих трофеев. Чудаковатый, гримасничающий, вечно хихикающий, нескладный, он, кажется, увлекался науками, но мало кому было известно, какими — в детали своих изысканий он никого не посвящал. В своих владениях он вел затворническую жизнь, а если и выбирался за пределы своей марки, то лишь изредка, чтобы напомнить о себе или закупить партию разнообразных реактивов, которых не мог достать в Салуццо.
Гримберта он именовал не иначе как «мой милый Гримберт» и с удовольствием пичкал виноградом, выращенным в теплицах Салуццо, приторным, липким, истекающим мутным соком и похожим на раздавленных насекомых. Кроме того, при общении с детьми он имел скверную привычку сюсюкать, отчего выглядел еще отвратительнее, чем обычно.
«Лучше держись от него подальше, — неохотно сказал отец как-то раз, не без удовольствия спровадив маркграфа Лотара восвояси, — Не знаю, что он там исследует, но слухи ходят недобрые. Не хочу, чтоб ты оказался поблизости в тот день, когда за ним нагрянет Инквизиция».
Как бы то ни было, Сальбертранский лес явно не годился для гостевой охоты. Он и лесом-то, с точки зрения Гримберта, считался лишь по ошибке. Растянувшийся по самой западной кромке Туринской марки, в предгорьях грозных Альб, он служил скорее естественной фортификацией, чем охотничьими угодьями.
Большой, неухоженный, запущенный, давно не проведываемый лесниками, он веками разрастался, точно предоставленная сама себе опухоль, охватывая сухими трещащими лапами холмы и взгорья, до тех пор, пока не сделался единовластным владетелем всей западной границы. Здесь не было ни аккуратно проложенных троп, ни обустроенных полян, на которых можно разбить шатры для уставших охотников, ни живописных видов, которыми можно насладиться пока остывают утруждённые работой орудийные стволы. Одни только сумрачные чащи, топорщащие навстречу путнику узловатые руки-щупальца, сменяющиеся безжизненными, тонущими в снегу, перелесками.
Сказать по правде, на редкость дрянной лес. Запущенный, унылый, какой-то безжизненный. Похожий на мертвое сухое тело, прикрытое тонким белым саваном выпавшего снега. Зверье, что здесь осталось и еще не успело впасть в спячку, чаще всего выглядело преотвратительным образом, на него и смотреть не хотелось, не то что записывать себе в трофеи. Сальбертранский лес с самого начала держался неприветливо, недружелюбно, взирая на Гримберта и его спутника как на непрошенных гостей, которые самовольно вторглись в его владения и не заслуживают гостеприимства. Как на чужие клетки, занесенные в большой и сложно устроенный организм, с которым не имеют общих генетических признаков.
Но сейчас, размеренно меряя подлесок стальными ногами «Убийцы», Гримберт не ощущал ни подавленности, ни душевного упадка. Даже досадный промах не испортил ему настроения, хоть и засел в душе саднящей, заставляющей ерзать, занозой. Оказавшись в этих сумрачных чертогах среди переплетения колючих ветвей, он ощущал приятный гул возб