. – Е.С.), // Вы сломили Желтый и Красный Жезл: (цвета испанского герба. – Е.С.) // Это ваша слава, // Что не сорвана, не попрана Лилия (французский королевский герб. – Е.С.); // А другая слава на ваших кудрях – // Что спасли вы для Рима Фабриция. // Тот Фабриций, Колонна Рима, // Что у вас в плену и от вас на воле, // Больше стяжал вам чести, // Чем бранная гордыня, сокрушенная в прах, // Тех, кто лег утучнять поля Равенны, // И кто рушился вспять, роняя стяги // Арагона, Кастилии, Наварры, // И не в помощь были ни колеса, ни серпы. // Но стала та победа // В корысть, а не в радость, // Ибо тягостью легла на торжество // Гибель вождя французского похода // И сраженные бранною грозою // Столько славных, // К обороне своего и союзного // К нам нисшедших от холодных Альп. // Спасенье наше и жизнь – // В той победе, // Отвратившей грозу и стужу // Грозного над нами Юпитера; // Но ни радости нам, ни торжества, // Ибо стоны тоски и боли // Черных вдов со слезами на ланитах // Ударяют в наш слух из целой Франции. // Пусть поставит король Людовик новых // Воевод над воинством, // Чтобы к вящей славе франкских Лилий // Пресекли грабеж и разбой // Рук, что мучат белых, серых, черных // Братьев и сестер, не щадят ни дев, ни жен, // Топчут оземь Христа в святых дарах, // Чтобы вырвать из божьей сени золото! // Бедственная Равенна, // Для чего было противиться победному, // Для чего не пример тебе Брешия, // А ты не пример Фаэнце и Римини? // Прикажи Людовик: пусть добрый Тривульций // На таких твоих наложит узду // И внушит им, сколько такою кривдою // Множится по Италии смертей!»
Место битвы доныне украшает так называемая Колонна французов из истрийского мрамора, воздвигнутая в 1557 г. кардиналом Пьетро-Донато Чези. Когда в Италию в 1796 г. вернулись французы, равеннцы, боясь, что они устроят резню за гибель пращуров, зарыли его. Какое-то время о монументе не вспоминали, потом выкопали и вернули на прежнее место.
Юлий, прослышав о равеннском разгроме, хотел даже бежать из Рима, но его верный легат Медичи, томившийся во французском плену, умудрился ему сообщить о плачевном состоянии вражеской армии; венецианцы уверили Юлия, что не собираются, вопреки слухам, заключать сепаратный мир с французами; папа воспрял духом, анафематствовал еретический Миланский собор, а тут еще и Максимилиан присоединился к папе и двинул войска; заодно император повелел швейцарцам вернуться к Юлию, а своим подданным запретил помогать французам под страхом смерти. Естественно, уцелевшие при Равенне немецкие наемники потянулись прочь из французской армии. Города, включая Болонью, сдавались папе; герцог Урбино обрел симпатии папы, герцог Феррары пал к его ногам, моля о прощении.
Нехорошо получилось, что папские союзники вошли меж собой в конфликт: Венеция хотела, чтоб Максимилиан вернул ей некоторые захваченные им города, чего он, разумеется, делать не собирался. Она хотела добиться справедливости у папы, но тот отказал в грубой форме, пригрозив, что, если Венеция не будет довольствоваться тем, что имеет, «мы все вновь объединимся против вас». Что оставалось делать венецианцам? Естественно, объединиться с французами (1513 г.)!
В разгар этих переговоров папа Юлий умер, ему наследовал кардинал Медичи, Лев X. Потрясенный равеннской резней, он сильно хлопотал о мире и даже начал переговоры с Венецией, но они ни к чему не привели, так как Венеция стала склонять нового папу к союзу с собой и французами, но Лев предпочел Максимилиана, справедливо полагая, что французы, оставаясь в Италии, только продолжат свою захватническую деятельность, в то время как с императором можно было вернее сговориться. Французы прислали в Италию новую армию, однако поражение франко-венецианского войска, нанесенное миланцами и швейцарскими наемниками при Новаре 6 июня 1513 г., заставило французов уйти из Италии, а венецианцев разбили при Скио 7 октября того же года. При Франциске I (1494—1547 гг., правил с 1515 г.) французы, ведомые самим королем, вернулись и в союзе с венецианцами и немецкими наемниками разбили швейцарско-миланские войска при Мариньяно 13—14 сентября 1515 г. В итоге они обосновались в Милане, все помирились на время, как смогли. Потом последовал конфликт Франциска и Карла V (1500—1558 гг., король Испании с 1516 по 1556 гг., Германии в 1519—1556 гг., император Священной Римской империи в 1519—1556 гг.), ареной для которого стала в том числе и Италия. В 1527 г. Венеция, хотя и поддерживала папу Клемента VII (1478—1534 гг., на кафедре с 1523 г.), не постеснялась захватить Равенну с Романьей (папу, неумело лавировавшего между Карлом и Франциском, уже и в грош не ставили, особенно после разграбления имперскими войсками Рима в 1527 г.: пока папа отсиживался в замке Св. Ангела, венецианцы и провернули это дело), хотя по миру в Камбре (1529 г.) ей их пришлось папе вернуть.
Тогда только для Равенны настали дни спокойствия. Она управлялась специальным папским легатом, в городе шло строительство публичных зданий и новых храмов – к сожалению, иногда за счет сносимых старых. Ценное свидетельство Вазари говорит об укреплении Равенны в XVI в. талантом живописца Тибальди Пеллегрино (1527—1596 гг.), который, как сын каменщика, знал толк и в архитектуре. Работая в Анконе между 1558 и 1561 гг., он обнаружил, что, «так как в этих краях нет ни архитекторов, ни инженеров, с которыми можно было бы считаться и которые были бы более знающими, чем он, Пеллегрино взял на себя заботы об архитектуре и крепостном строительстве этой провинции. И вот, убедившись, что живопись – занятие более трудное и менее прибыльное, чем архитектура, и потому несколько отложив ее, он осуществил много всяких работ по укреплению Анконы и других городов, в особенности Равенны». О работе самого Вазари в Равенне говорилось ранее. Вот его записи о современных ему художниках, работавших в Равенне: «Действительно, помимо Якопоне из Фаэнцы, расписавшего… апсиду церкви Сан-Витале в Равенне, после него работали, да и сейчас работают, многие отличные мастера. Так, мастер Лука де Лонги (1507—1580 гг., работал в стиле маньеризма. – Е.С.), равеннец, человек по природе добрый, тихий и прилежный, написал в своей родной Равенне и за ее пределами много образов маслом и много прекраснейших натурных портретов, в том числе две очаровательнейшие дощечки, которые для церкви монахов ин Классе ему недавно заказал досточтимый дон Антонио из Пизы, который в то время был еще настоятелем этой обители, не говоря о бесчисленном множестве других произведений, созданных этим живописцем. Да и, говоря по правде, если бы мастеру Луке удалось выбраться из Равенны, где он всегда жил и живет вместе со своей семьей, из него, как из художника упорного, очень старательного и рассудительного, несомненно получился бы редкостнейший мастер, ибо создавал он и создает свои произведения с терпением и с увлечением, что могу засвидетельствовать и я, наблюдавший, насколько он за те два месяца, что я пробыл в Равенне, преуспел в практике и теории своего искусства. Не умолчу я и о том, что одна да его дочерей, молоденькая девочка по имени Барбара, очень хорошо рисует и уже начала кое-что писать с весьма большой грацией и в хорошей манере. Было время, когда соперником Луки был Ливио Агрести из Форли (1508—1580 гг., тоже маньерист. – Е.С.), который, написав для аббата де Грасси в церкви Санто Спирито несколько историй фреской, а также несколько других произведений, покинул Равенну и отправился в Рим, где, с величайшим рвением занявшись рисунком, приобрел отличные навыки». Доныне в городе много храмов времен Ренессанса, хранящих хорошие образцы живописи и скульптуры, равно как и городская художественная галерея в бывшем монастыре при базилике Св. Марии в Порту. Но все это – уже история иного времени, потом будут нашествие Наполеона, оккупация австрийцев, голосование 1860 г. о вхождении в состав Итальянского королевства, варварские бомбардировки Второй мировой войны… По сравнению со славными временами и именами Августа, Галлы Плацидии, Теодориха, Велизария, Данте – все это уже тщета для провинциального городка с имперским прошлым. И очень верно подметил это Александр Блок в своем стихотворении о Равенне 1912 года:
Все, что минутно, все, что бренно,
Похоронила ты в веках.
Ты, как младенец, спишь, Равенна,
У сонной вечности в руках.
Рабы сквозь римские ворота
Уже не ввозят мозаик.
И догорает позолота
В стенах прохладных базилик.
От медленных лобзаний влаги
Нежнее грубый свод гробниц,
Где зеленеют саркофаги
Святых монахов и цариц.
Безмолвны гробовые залы,
Тенист и хладен их порог,
Чтоб черный взор блаженной Галлы,
Проснувшись, камня не прожег.
Военной брани и обиды
Забыт и стерт кровавый след,
Чтобы воскресший глас Плакиды
Не пел страстей протекших лет.
Далеко отступило море,
И розы оцепили вал,
Чтоб спящий в гробе Теодорих
О буре жизни не мечтал.
А виноградные пустыни,
Дома и люди – все гроба.
Лишь медь торжественной латыни
Поет на плитах, как труба.
Лишь в пристальном и тихом взоре
Равеннских девушек, порой,
Печаль о невозвратном море
Проходит робкой чередой.
Лишь по ночам, склонясь к долинам,
Ведя векам грядущим счет,
Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет.
Когда-то, в начале 1990-х гг., мы изучали это стихотворение в школе. Не могу сказать, что для меня оно было совершенно пустым звуком – я всегда увлекался историей, и про Теодориха уже знал, и про бывший столичный статус Равенны; однако за душу как-то, понятно, не трогало. И только попав туда в 2014 г., изучив историю Равенны, автор смог «живьем» прочувствовать весь смысл этого стихотворения. Надеюсь, оно так же ожило теперь для читателя после ознакомления с этой книгой. А равеннские гении времен года уже 15 столетий продолжают свой хоровод под звуки флейты Времени. Насколько их еще хватит?.. Никто не знает…