Нестыковка? Да ладно: игра есть игра. И трупы-то игровые — их можно эффектно разложить на скалах или при дороге, чтоб кадр был повыразительнее.
В этом ловко скроенном и профессионально сшитом визуальном продукте только один недостаток, как и в любом съедобном продукте: съел и забыл. Нечего запомнить, некого полюбить. Из картины безвозвратно утёк некий таинственный воздух, который когда-то делал искусственные конструкции, выдуманные механизмы фильмов живыми и привлекательными. Да, нет больше чудесного Владислава Галкина, но ежели он бы вдруг и дожил до третьей части «Диверсанта», то, скорее всего, покорился бы общей участи, переформатировался, стал биороботом — киноботом, исполнителем трюков, обаятельной куклой, потому что в новом визуальном искусстве живые люди больше не нужны. Такова поступь времени, где человек с его жалким белковым телом и странным способом размножения перестал претендовать на то, чтобы быть главной и несомненной ценностью, и важные люди давно ставят вопрос о том, что людишек на планете слишком много и уж больно они несовершенны, бродят без контроля…
Отечественная война для нового военного кино — это же игра такая, с массой привлекательных деталей (танки, самолёты, корабли). На этой архаической игровой войне мужчинам-статистам есть где и как порезвиться.
А что подобное кино забываешь не после, а уже прямо во время просмотра, так это, может, и хорошо. Голова, она ещё может пригодиться, хотя шансы на это, конечно, невелики.
Виват ли кино России?
Судьба забросила меня в жюри петербургского фестиваля «Виват кино России!» — камерного мероприятия, обычно проходящего в мае и имеющего цель познакомить публику с отечественным кино. В России каждый год производится около ста картин, подавляющее большинство которых — это «кино в никуда». Вот, значит, хотя май 2020-го превратился в декабрь, появился у меня хороший повод посмотреть нашу продукцию в старом добром формате — на большом экране, да ещё в славной компании.
На открытии фестиваля задушевно чествовали артистов, чьи юбилеи пришлись на этот злосчастный год, настоящих народных любимцев — Валерия Баринова, Светлану Крючкову, Дмитрия Харатьяна… да, Харатьяна, вечноцветущего нашего гардемарина. Он появился на сцене, зажигательно спел, а затем поздравлять его вышел Михаил Боярский — и эти два негодяя так лихо грянули про «Едины парус и душа, судьба и Родина едины!», что зал стал дружно подпевать (ну, половина зала от четверти зала).
Конкурсная программа состояла из восьми картин, одна из которых, откровенно беспомощная, попала туда по какому-то недоразумению, две были посвящены Отечественной войне, а остальные живописали нашу текущую современность в художественной форме. Мы все в курсе, что сколько голов, столько умов, на вкус и цвет товарищей нет и так далее. И тем не менее в нашем жюри собрались профессионалы (актриса Наталья Егорова, артист Андрей Соколов, оператор Юрий Шайгарданов, председатель — режиссёр Андрей Кравчук), у которых никаких серьёзных расхождений в оценке картин не было. Поскольку для нас являлось аксиомой, что фильм о чём-то хорошем и прекрасном — вовсе не обязательно хороший и прекрасный фильм. Публику ещё можно обмануть, профессионалов же не проведёшь: насмотренный глаз жаждет художественного мастерства.
Возьмём для примера картину Вадима Шмелёва «Подольские курсанты». Бесспорный подвиг юношей из артиллерийского училища в битве под Москвой ничего кроме благодарности павшим и трепета перед доблестью вызвать не может (у нормального человека). Но ведь это кино, это художественное время размером в два часа, нужна занимательная история, нужны внятные роли, а не сплошные пиротехнические эффекты и заезженные сюжетные скрепки (двое курсантов ухаживали за одной девушкой, но пали все вместе на поле брани). Публика любит фильмы про войну, они активируют ослабшее в русских чувство победы, и «Подольские курсанты» найдут свою аудиторию, но в художественном отношении картина слаба, неоригинальна, не предлагает нам новые интересные лица. «Блокадный дневник» Андрея Зайцева никак не назовёшь пустым, халтурным произведением — перед нами огромный труд реконструкции облика блокадного города в феврале 1942 года, когда девушка Ольга из последних сил старается добраться до своего отца-доктора. Замёрзшие, укутанные в платки люди, медленно ползущие по улицам, обледеневшие трупы, бомбёжки — всё это предъявлено в подробностях и занимает основную часть времени фильма. За кадром голос режиссёра читает отрывки из блокадного дневника Ольги Берггольц, а в кадре — ровно то, о чём написано. Эта иллюстративность, дефицит художественного языка приводит к тому, что восприятие слабеет, а затем и отключается. Гаснет волшебный фонарь. Начинаешь видеть, что перед тобой актёры и статисты в назойливом гриме и живописных лохмотьях, что реплики зачем-то повторяются пять-десять раз кряду, приходят всякие вопросы. Например, почему отец- доктор (до которого героиня всё-таки добрела) бросил дочь на произвол судьбы и пять месяцев не делал попыток её найти? Трамваи ведь остановились только в октябре, а в кадре начало февраля…
Остальные фильмы конкурса рассказывали о современной России, причём только в двух («Глубже!» Михаила Сегала и «Доктор Лиза» Оксаны Карас) действие происходит в современной Москве. Прочие картины переносят нас в регионы. (Петербург постепенно исчезает с кинокарты страны, поскольку это город с почти нулевым кинопроизводством.) «Глубже!» — полуудачная сатирическая комедия о прогрессивном молодом режиссёре, который от безнадёжности и нищеты подрядился снимать порноролики (его играет Александр Паль). Глубокий психологический разбор действия по заветам Станиславского, применённый на неожиданном материале, где текста не наберётся на четверть страницы, даёт потрясающий результат: мир ушиблен глубоким русским порно. На нашего парня возникает ажиотажный спрос! Но здесь что-то ломается в остроумной картине, и вторая её половина, где уже приплетено и телевидение, и абстрактный президент, напрочь лишена первоначального блеска. Но спасибо хотя бы за пятьдесят минут смеха. Про «Доктора Лизу» я писала подробно, главная ценность фильма — Чулпан Хаматова в роли Лизы, живой, убедительный, нисколько не пафосный и не ходульный образ. Тут мы в жюри были единодушны — Хаматова сыграла лучшую женскую роль, но она же, в общем, была единственная, на образ работали все — сценарий, режиссёр, оператор. Это для нашей патриархальной рощи — большая редкость.
Скажем, в драме Егора Кончаловского «На Луне» женских образов вообще нет (мелькает девушка героя в начале, и всё), да и к чему бы они были, коли речь идёт о московском мажоре, отправленном папашей на перевоспитание в карельскую глушь, к суровому бородатому деду в хемингуэевском свитере (в этой роли сверкает очами Александр Балуев). Несмотря на внешнюю экспрессию, в фильме, лишённом настоящей драматургии, скучна даже карельская природа. Правда, в «Керосине» Юсупа Разыкова женский образ есть — это бабушка в исполнении чудесной актрисы из Ярославля Елены Ивановны Сусаниной. Мы уже отвыкли от таких настоящих, подлинных экранных лиц, на которых словно запечатлена «карта жизни». Но это лицо — и главная, и единственная ценность маловнятной картины одарённого режиссёра.
Все мои симпатии в конкурсной программе принадлежали фильму Ларисы Садиловой «Однажды в Трубчевске». Рассказать о грустном романе простых людей (он дальнобойщик, она вяжет варежки на продажу) так изящно, легко, внятно, с таким количеством прелестных подробностей под силу лишь настоящему мастеру. В провинциальной России (перед нами Брянская область, откуда родом режиссёр) нет решительно никаких ужасов, люди живут тихо и отважно, растя детей, работая много и трудно, копаясь в огороде. И любовь посещает их сердца — когда наша трубчевская Анна Каренина танцует перед своим возлюбленным в дешёвой рубашечке, она при этом так поводит плечами, так крутит бедром и такой огонь полыхает в её бедовых глазах, что ясно: да, это оно, то, ради чего греки брали Трою! Но массовая аудитория может и не «раскусить» фильм Садиловой — он построен на «тихих сигналах», не лупит по голове эффектами и может показаться слишком простым и незатейливым, в то время как он искусен и весьма затейлив. Недаром его взяли в конкурс Каннского кинофестиваля (программа «Особый взгляд») — это чистое кино и настоящий киноязык.
Виват ли кино России? То есть да здравствует ли оно? Продержаться бы до лучших времён, а там, глядишь, дождёмся и новых художественных побед. Памятуя о том, что кино о чём-то хорошем — не обязательно хорошее кино.
А паразиты никогда!
Оскаровский триумф фильма южнокорейского режиссёра Пон Чжун Хо «Паразиты» поднял настоящую бурю обсуждения в обществе. С точки зрения искусства кино, в «Паразитах» нет ничего нового и потрясающего, но это отлично разработанная и виртуозно аранжированная история на вечную тему богатых и бедных, господ и слуг, как она выглядит именно сегодня. Поднимался вопрос: отчего же мы не снимаем таких картин, где наши «Паразиты», то есть острое, точное социально-аналитическое кино? Давайте подумаем…
Отвратительные и прелестные южнокорейские «паразиты» (крепкая семья, муж и жена, сын и дочь) выползают из своего загаженного подвала, где они всё-таки ловят соседский бесплатный вай-фай, в стильный двухэтажный дом преуспевающего программиста (и у него сын и дочь). Семья не ленилась, была готова работать, да только нет работы, и в тамошние вузы их детям не поступить (не из-за платы, из-за конкурса). Нищета XXI века, нищета со смартфоном! Хитростью и мошенничеством паразиты устраиваются в семью программиста обслугой. Далее вьётся трагикомическая история, в конце концов приводящая зрителя к резне ясным солнечным днём на ухоженной лужайке.
Пропасть между «господами» и «слугами» ничем ликвидирована быть не может. Она носит психофизиологический характер — это две разные расы людей. Хозяин презрительным носом чутко улавливает запах, исходящий от паразитов, — запах гнилого подвала, запах беспросветной нищеты и хронического несчастья. А если бы скрипнуло колесо Фортуны, и паразиты вдруг разбогатели, заимели такой же дивный дом, они изменились бы кардинально? Или остались нищими, только разбогатевшими нищими?