Сатана правит бал человечества не одно тысячелетие. Богатые и бедные водят свои танцы в вечном хороводе. Но была одна страна. Да, та самая, что хором пела «Лишь мы, работники всемирной великой армии труда, владеть землёй имеем право, но паразиты — никогда!» («Интернационал»). И под паразитами имелись в виду богатые, а не люди в подвалах. Семьдесят лет социалистического строительства страшно запутали тему. Наши богатые и бедные сегодня — это не богатые и бедные Южной Кореи, да и не её одной.
Начнём с того, что достижения социализма спасли миллионы людей от нищеты, отчётливо грозившей им в новые времена, какая-никакая квартирка в хрущобе и благословенные шесть соток — это уже имущество. Наши люди в массе своей чураются неквалифицированной работы за еду и жаждут трудиться по специальности за достойное вознаграждение. Ездить в метро (в фильме «Паразиты» об этом говорят как о предельном социальном унижении: у тех, кто ездит в метро, тот же, ненавистный господам, запах подвала и нищеты) для наших граждан не означает ничего ужасного. Метро у нас чистое, красивое и удобное, пассажиры прилично одеты и ничем противным не пахнут. Даже народных артистов у нас можно встретить в метро, и ездят они не из бедности, а для скорости. Так что многие наши бедные — это низший слой среднего класса, а уж такая прилежная и работящая семья, как в «Паразитах», у нас наверняка не оказалась бы в подвале. Если они не пьют, само собой. И нет у нас пока массовой психофизиологии бедности, бедности как проклятия, бедности как клейма, мало ещё лет прошло с кончины социализма, вот подрастут дети, которых с мамами выселили из квартиры за неуплату, — тогда может быть…
А вот наши богатые. они, конечно, разнообразны. Договоримся о критериях: дело не в размере достатка, но в найме прислуги. Тот, кто оплачивает экономку, шофёра и двух репетиторов, — тот и богат, во всяком случае, он перешёл в разряд «господ». Среди наших новых «господ», разумеется, есть некоторое количество квалифицированных специалистов, имеющих полное право на зажиточность. Но на всём современном русском богачестве в целом стоит какая- то каинова печать. Люди недаром подозревают, что «полукрадено это добро», а чаще всего целиком украдено, или выпрошено, или мошенничеством добыто, а то и вообще снято с трупа. Липовые у нас господа, понимаете.
И как прикажете в этой ситуации снимать «социально-аналитическое кино»? Ситуация такая: любой акт агрессии по отношению к богатым, состоятельным, зажиточным будет восприниматься аудиторией как ФАКТ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ (чего нет в корейских «Паразитах», где агрессия воспринимается как факт социальной трагедии). И никакой отдельный кинематографист этого не переменит. В прошлом году вышло несколько фильмов, рассказывающих о нашей действительности. И, к примеру, умная, тонкая картина Светланы Проскуриной «Воскресенье» многим не пришлась по душе из-за должности главного героя. Он — чиновник из комитета по благоустройству, а потому изображение одного дня его глубоко несчастливой и нелепой жизни изначально отталкивает часть аудитории. Дали булыжником по голове? И правильно, что ещё с ними, с чиновниками, делать! А в фильме Клима Шипенко «Текст» главный герой как раз оказался мил публике, хотя он убийца и психопат конченый, но он в запарке убил продажного мента, посадившего его по сфабрикованному обвинению, а значит, вопрос вины героя вообще снят. Как прикажете тут «чувства добрые лирой пробуждать»? О каком гуманизме мечтать? Когда счастье публики очень может быть что в изничтожении, желательно изощрённом, всех этих липовых «господ», самозваного правящего класса, мнимой элиты? Удивительным образом дать ответ на этот вопрос довелось тому же самому Климу Шипенко. В картине «Холоп» (2019).
Небывалый зрительский успех этой незатейливой комедии (фантастические сборы!) показал, что всё не так уж страшно. «Холоп» удовлетворяет народную жажду социальной справедливости, ибо там берут наглого московского мажора, одуревшего от безнаказанности, и мутузят всю картину, хлеща разнообразными предназначенными для того орудиями. Но это происходит в специальной реконструированной для перевоспитания мажоров деревне, это понарошку, это терапия такая. Даже из этого хама можно, при умелом сценарии, воспитать нормального человека. Побывает он в холопьей шкуре, увидит, как мерзки унижающие людей господа, как невыносимо быть бесправным и безгласным, почувствует боль хлыста на своей собственной заднице — и понемножку войдёт в ум…
Давать ответы игровые, комедийные, немножко придуриваясь и прищуриваясь, наш кинематограф может и умеет. А вот так, с южнокорейской социальной ответственностью, в упор глядеть на язвы общества — пока нет. Другие мы. И всё у нас другое.
Как принц Уэльский стал монстром
14 апреля 2018 года в театре «Ленком» состоялась премьера спектакля «Фальстаф и принц Уэльский» по мотивам Шекспира в постанове Марка Захарова. В то время как реальный принц Уэльский легкомысленно женится на красотке, принц Уэльский «сценической фантазии» режиссёра превращается из гуляки праздного в деспотическое чудовище. Что ж, иметь причудливые фантазии — законное право театра.
Когда я была молода, были молоды и герои «Ленкома». Летал по сцене Караченцов, вырастал в серьёзное драматическое дарование Абдулов, изумлял дикий талант юной Догилевой. И театр словно мчался куда-то на всех парах: резвый, остроумный, ободряющий зрителя. Но время — такая тварь, всегда идёт и никогда не останавливается. Многих театров моей молодости уже нет на свете, одно название осталось. А «Ленком» держится, и в этом есть что-то трогательно-героическое. Посолиднела и публика в зале, и герои на сцене, но о зрителе в «Ленкоме» непременно позаботятся: энергичные артисты в элегантно-нарядных костюмах (художник Ирэна Белоусова), когда надо, начнут танцевать (хореография мастера Сергея Грицая). Непременно зазвучит музыка (композитор Сергей Рудницкий), реплики станут подаваться по-эстрадному, прямо на публику, а для обострения восприятия герои могут даже пальнуть из театрального пистолета. Который за полвека ничуть не изменился и всё так же нервирует женщин в зале: они дёргают плечиками и говорят «ой».
Драматурга, равного своему соратнику Григорию Горину, Марк Захаров не нашёл и в последнее время сценарии для своих постановок пишет сам, вдохновляясь тем или иным литературным источником. В этих сценариях есть что-то сновиденческое, в них сильны элементы фарса и абсурда, действие происходит «где-то» и «когда-то», а в центре всегда стоит образ прекрасной и несчастной женщины. Своей чистотой и нежностью она противостоит окружающему абсурду (это тема актрисы Александры Захаровой). В «Фальстафе и принце Уэльском» она играет роль леди Перси (Кэт) — женщины, с которой принц Уэльский (Гарри) сначала заигрывал, а потом от неё отрёкся.
Стержень этой истории (взятой из хроник Шекспира) в том, что принц Гарри долгое время кутил с приятелями в трактире, водился с безобидным толстячком Фальстафом, а потом стал королём и перестал быть человеком. Это воплощено недвусмысленно: сев на трон, взмывающий тут же вверх, принц Гарри корчится и стонет, как будто в него вселяется неведомая сила. Из обычного парня он превращается в довольно злобную марионетку и гонит прочь своих бывших друзей. Возможно, их даже немедленно ликвидируют, но Марк Захаров в принципе не любит смерти героев на сцене. Поэтому Фальстаф в его композиции остаётся бессмертным и весело обращается к зрителю с оптимистическими прощальными репризами. Судьба же леди Перси, Кэт, внушает тревогу…
Что это за мир, куда мы попадаем? Он условно- театрален, в нём нет прямого сходства с реалиями ни давней Британии, ни современной России. Этим миром правит король Генрих (Игорь Миркурбанов), но в первой же сцене этого короля выносят в прозрачной пластиковой упаковке, он что-то кричит и приказывает, но не разобрать что — остроумная реплика на тему отъединения власти от действительности. Король серьёзен и весьма импозантен, но живёт тут на правах дорогой куклы. Его же подданные — народ совершенно легкомысленный и предпочитает всему на свете трактир «Кабанья голова» вздорной и крикливой трактирщицы миссис Квикли (Наталья Щукина). Здесь и проводит время принц с дружком Фальстафом.
Фальстаф (Сергей Степанченко) — неунывающий бодрячок, желающий нисколько не заморачиваться ни на какие сверхценные идеи, а славно порыпаться на этом свете, не спеша на тот. Ну, человек Возрождения, ясное дело. Принц же Гарри сначала непонятен, ничего определённого о нём сказать нельзя, а когда о персонаже ничего определённого сказать нельзя, лучше артиста, чем Дмитрий Певцов, тут не подберёшь. Певцов может часами присутствовать на сцене в качестве интересного привидения, причём явно излучая на зрителя загадочный «эфир» не изученного ещё спектра воздействия. При этом кто его герой, что он там себе думает, остаётся тайной.
Вот он флиртует с леди Перси, перебрасываясь репликами в сумбурном и замысловатом диалоге. Женщина явно взволнована, открыта, искренна, да и как она может быть неискренней, эта вечная Офелия с бледным лицом и дрожащими губами? В игре Захаровой всегда будто звенит какой-то пронзительный «колокольчик» — страдания, жертвенности, обречённой душевной чистоты… А принц наш непроницаем. Выдумывает несмешные шалости, чтобы развлечься, но весёлости в нём нет ни на грош — так и ходит это странное герметичное создание, словно вовсе без чувств, среди прыжков и ужимок прочих персонажей.
В композиции усиливаются элементы бреда, особенно когда на сцене появляется Гонец в исполнении Ивана Агапова. В спектаклях «Ленкома» последнего времени Агапов отвечает за настроение резвого творческого абсурда. В способности нести галиматью ему уже нет равных. Гонец не нужен ни для чего, кроме как для усиления ощущения лёгкого бодрого безумия. Да, этот мир динамичен и энергичен, но настоящего веселья и полноты жизни в нём нет — люди мечутся и мчатся куда-то, но словно по инерции, как заведённые; вроде бы вино льётся рекой, но никто по-настоящему не опьянён, обнимают женщин, но как-то машинально, безрадостно. Все будто вполне подготовлены к финальному преображению принца Гарри в монстра: из этой мнимо динамичной, но, в сущности, пустой жизни и должна вырасти кукла нового образца, куда более жуткая, чем декоративный старый король. И только трогательная леди Перси, почему-то превратившаяся в Кэт (этот момент я совсем не поняла — почему и зачем она стала Кэт), станет метаться по сцене, плакать, уговарив