ать, молить, биться своим «колокольчиком» о сплошные холодные стены.
Странный это спектакль, но в «Ленкоме» сейчас время странных спектаклей. Некогда Марк Захаров говорил со своим зрителем ясно и прямо, так это было тогда, когда зритель тоже воображал, будто ему всё ясно. Тогда на свете ещё существовал «ленинский комсомол» и можно было мечтать о «диктатуре совести». А теперь остался только «плач Офелии», чистой невинной души, над изгадившимся «принцем», которого она так любила когда-то.
Воскресить прошлое с «Поминальной молитвой»
17 марта 2021 года в театре «Ленком» состоялась премьера, которую можно назвать «антипремьерой». Потому что это реконструкция, восстановление, воссоздание знаменитого спектакля Марка Захарова «Поминальная молитва» (1989) по пьесе Григория Горина, сделанной на основе прозы Шолом-Алейхема. Главная роль, Тевье-молочника, перешла от отца к сыну — от Евгения Леонова к Андрею Леонову. А между 1989 и 2021 годом пролегли, как вы понимаете, эпохи и эры…
Ту «Поминальную молитву» я видела дважды — с Евгением Леоновым и с Владимиром Стекловым (он играл в очередь с Леоновым, сейчас в очередь с Андреем Леоновым играет Сергей Степанченко) — и могу свидетельствовать, что декорации Олега Шейнциса, эта уникальная «симфония» из досок, и мизансцены Марка Захарова повторены цехами театра и режиссёром реконструкции Александром Лазаревым-младшим точно и тщательно. Но это, так сказать, плоть спектакля — душу спектакля повторить никак невозможно. Нынешняя «Поминальная молитва» — совершенно особенное предприятие.
Мечтатель, герой повести Достоевского «Белые ночи», обладал способностью исступлённо грезить, гуляя по Петербургу, но потом эта способность несколько ослабела, и Мечтатель, проходя по городу, отмечал — вот здесь, именно возле этого дома, некогда я был в своих грёзах счастлив. Вот что-то такое — воспоминание о пригрезившемся когда-то счастье — есть в новой «Поминальной молитве». Ясно же, что зритель (и видевший, и не видевший старый спектакль) будет вглядываться в Андрея Леонова (кстати, участвовавшего в старом спектакле в роли писаря Феди) с невольной целью установить, насколько он похож на отца, и это обстоятельство непреодолимой силы. Похож, похож, но не в этом дело, Андрей Леонов давно вырос в самостоятельного примечательного артиста, и роль Тевье-молочника из деревни Анатовка позапрошлого века — его личное создание, хоть и существующее в облаке воспоминаний, в ауре игры отца. Отец — вообще ключевое слово и для прежнего спектакля, и для нынешнего. Тема отца волновала прежде всего и Марка Захарова, волновала сильно, лично, глубоко.
Тевье — отец пятерых дочерей, преданный им, ответственный и заботливый отец, но жизнь опрокидывает его планы, всё идёт не так, всё неправильно, и смиренный хозяин семейства поставлен на грань бунта маленького отца против большого Отца, Господина миров, в которого верует буквально. Горечь этой истории такова, что справиться с ней можно только юмором, — и драматург Горин щедро рассыпал по тексту юмористические блёстки, сверкающие остроумием афоризмы (вдобавок к замечательному юмору самого Шолом-Алейхема). И вот это героическое преодоление злосчастной участи бойцовским юмором Андрей Леонов сыграл отлично. Он в принципе прекрасно годен для комедии (и уже сыграл отца дочерей в сериале «Папины дочки»), но здесь другой жанр, здесь — притча и немало острых драматических моментов, когда надо просто молчать. И важно, о чём и чем, так сказать, артист молчит, важен его «багаж» (опыт прожитой и продуманной жизни). У Евгения Леонова был огромный багаж, у Андрея он поменьше, но есть, поэтому роль так или иначе состоялась. Андрей Леонов мастерски шутит, но и молчит привлекательно.
Вторая по значению — еврейская — тема в спектакле 1989 года была трактована Захаровым совсем не этнографически, а, можно сказать, философски. Евреи — это «другие», своеобразные люди, но прежде всего люди. В них нет ничего непонятного, странного, да вообще, о каких странностях речь, если молочника Тевье играл Евгений Леонов, прямо еврей из евреев. Но если на момент 1989 года идиш-культура галутных евреев (евреев в изгнании, рассеянии) была далёким ретро, хотя её ещё многие помнили, то нынче это решительный антиквариат. Типажи Шолом-Алейхема ушли в прошлое, на идише мало кто говорит, остались лишь словечки вроде всем известных «лехаим» и «мазл тов». Поэтому еврейские краски в новой «Поминальной молитве» воспринимаются примерно как испанский колорит из Лопе де Вега — что-то выразительное, занимательное, театральное. В своих стилизованных чёрно-белых одеяниях эти евреи увлекательно пляшут, отчаянно смешно шутят, но сквозь театральный «еврейский маскарад» то и дело просвечивают вечные типы. Да, конкретные типажи Шолом-Алейхема ушли, а суть их человеческая осталась.
В своё время меня просто поразил Александр Абдулов в образе афериста Менахема-Мендла с его перчатками, болтающимися в рукавах на резинке, лихорадкой идиотического предпринимательства, жаждой жизни и неиссякаемым лукавством. В реконструкции Менахема играет Иван Агапов, задорно и вдохновенно, но Агапову с его эксцентричностью, что называется, на роду написано играть чёртушку-проходимца, а назначить на эту роль Абдулова — это было оригинальнейшее решение Марка Захарова. Чтобы делать такие нестандартные назначения, надо быть настоящим, большим режиссёром, а восстановление, конечно, идёт по принципу подобия — основной состав исполнителей напоминает прежних. Это не значит, что перед нами «театр теней». И жена Тевье — Голда (Олеся Железняк), и мясник Лейзер-Волф (Владимир Юматов), и урядник (Павел Капитонов), и плотник Степан (Станислав Житарев) — полноценные сценические образы в ленкомовском броском эстрадном стиле, просто воссоздавать — это одно, а создавать — это несколько другое.
Реконструкция захаровской «Поминальной молитвы» напомнила современному зрителю, что такое большая постановка на драматической сцене, где задействованы все цеха, включая бутафорский, почти бездействующий во многих театрах (поскольку в спектаклях нет никаких предметов, а артисты с пустыми руками болтаются по авансцене и молотят текст). Помилуйте, в начале и конце представления там в глубине даже белая лошадь живая стоит и прилежно жуёт сено! Но искусные мизансцены, упругие ритмы, сложный свет и прочее служат главному: нам рассказывают о семье, где есть отец, преданный своим детям и отвечающий за жизнь. Повествуют о страстном чадолюбии и могучем терпении, о преодолении невзгод и об улыбке, освещающей самую неказистую жизнь…
Даже вспомнить о таком театре — приятно.
Игры московского престола: царь Иван лидирует
Сериал «Грозный» (восемь серий), показанный в конце прошлого (2020) года на канале «Россия 1», вызвал незаурядный интерес у зрителя. Исполинская фигура Ивана Васильевича, не менявшего свою профессию — русский царь, до сих пор провоцирует живой интерес общества. Царь Иван неплохо освоен в искусстве кино (шедевр Эйзенштейна «Иван Грозный», интересная версия Лунгина в картине «Царь»). Новый «Грозный» — это, собственно, не сериал, а «тхф», как выражались в советскую старину, то есть телевизионный художественный фильм. Художественный! Это и определило его успех.
«Грозный» — третья часть эпопеи, которую можно было бы назвать «Игры московского престола», и посвящена она возвышению и укреплению Московии, превращению её из княжества в русское царство. Творческая бригада, разработавшая эту своеобразную вселенную, сначала погрузилась в XV век, создав тхф «София» о судьбе византийской царевны Софии Палеолог, ставшей любимой женой великого князя Ивана, дедушки Грозного. Затем вышел «Годунов», где Грозный появился только в первой серии и тут же скончался, успев, однако, будучи исполненным Сергеем Маковецким, крепко запомниться публике. И вот теперь вследствие художественной необходимости царь Иван Васильевич явлен в полный художественный рост. Итак, русская история XV–XVII веков стала источником красочного и занимательного видеопродукта, на что она по мощи страстей, рельефу характеров и обилию событий имеет полное право. Про историческую правду — давайте не будем. Даже историки сообщают нам лишь свою версию событий, что уж придираться к сочинителям. Но есть одно непременное условие для благосклонного восприятия этих «Игр московского престола»: любить не обязательно, но надо хотя бы не отрицать московское царство и не корчиться от ненависти к нему, иначе перипетии борьбы московских царей за власть станут вам физиологически непереносимы.
Грозный в новом варианте раздвоился. Не так, как в беспримерно остроумной пьесе Михаила Булгакова, экранизированной Гайдаем («Иван Васильевич меняет профессию»), где Юрий Яковлев играет и великого (при этом уморительного) царя, и его жалкого двойника в советском времени, управдома Буншу. Грозный в «Грозном» расколот на Ивана молодого (Александр Яценко) и Ивана старого (Сергей Маковецкий). Иван молодой, страстный и гневливый, при всей непростоте характера всё ж таки человек, тем более в исполнении одного из самых светлых артистов современности. Иван же старый — это человек плюс ещё кто-то или что-то. Непостижимое, иррациональное существо, самодержец большой страны, не управляющий сам собой, преступник и подвижник в одном лице. Не оправдать или обвинить, а понять историческую личность такой степени сложности и воплотить её в живом характере — столь огромной задачи у Маковецкого ещё не было. И он её решил. Умные пронзительные глаза царя Ивана то и дело становятся безумными и жуткими, никакая окончательная форма, цельность самого себя для него невозможна — потому что его миссия в том, чтобы осуществить невозможное. Перешагнуть порог возможного для человека, создать единое, мощное, им одним управляемое царство. И это в условиях, когда подданные, от хитромордых бояр до распоследнего мужичонки, — лихой народ, дикие, своевольные, самодурные, даже на плахе бунтовать да перекоряться будут…
Судьба Ивана Грозного взята локально: от женитьбы на душевной девице Анастасии (Татьяна Лялина) до победы в битве при Молодях, когда был повержен коварный крымский хан. Фильм не сразу набирает силу, но где-то с пятой серии энергия рассказа возрастает, чтобы к седьмой-восьмой серии достигнуть кульминации. Никаких преступлений Ивана фильм не замалчивает, но и достижений не скрывает. Режиссёр Алексей Андрианов (он режиссировал и «Софию», и первую часть «Годунова») отличается прилежностью, тщательностью и внятностью своего художественного почерка. Видно, что опыт предшественников изучен и освоен, а в сцене пира опричников Андрианов пошёл на прямую цитату-ассоциацию с шедевром Эйзенштейна. Учиться у прошлого вообще полезно. Скажем, сцена битвы при Молодях. Сейчас бои снимаются сумбурно, с фиксацией на мелких деталях, и не разберёшь, кто с кем сражается и каковы линии борьбы. А в «Грозном» видна общая динамичная картина сражения, как то было, скажем, в третьей серии «Войны и мира» Бондарчука. Сценарист Тимур Эзугбая не поленился выписать не только лица верхушки Московского царства, но и «простого мужика», корпулентного могучего Луку (Артур Иванов напоминает ста тью советского артиста Бориса Андреева), который прохо