десять лет, странствуя по издательствам и получая бесконечные отказы. “Сейчас это никому не нужно”, - говорили Ратнеру».
Добросовестная книга о семейной трагедии совсем недавнего прошлого никак не может быть не нужной. Тем более что почва этой трагедии хоть и поменяла рельеф, но никуда не делась. Сколько угодно и поныне бабушек и мам, толкающих впереди себя очередное несчастное дитя. Разве что маркеры успеха поменялись — поэзии среди них нет.
Люди и камни Андрея Рубанова
Сборник рассказов Андрея Рубанова («Сажайте, и вырастет», «Йод», «Патриот», премия «Национальный бестселлер» за роман «Финист — Ясный сокол») называется «Жёстко и угрюмо» (2019). Однако ничего особо жёсткого и принципиально угрюмого в рассказах Рубанова нет — он смотрит на свою жизнь и жизнь вообще ясным, трезвым, здравомыслящим взглядом. Жизнь занимает его и не вызывает решительно никакого отвращения.
«Отец жены умер в январе», — так начинается рассказ «Мир хижинам». Главный герой рассказов Рубанова в основном соткан из личного опыта, отличается упорным характером, закалённым в беспримерных катавасиях девяностых годов. Деловой человек безумных дней, прошедший тюрьму (об этом рассказано в громком дебютном сочинении Рубанова «Сажайте, и вырастет»), этот герой умеет ценить простые хорошие вещи, готов ко всему, а когда он пишет, что отец жены умер в январе, — скорее всего, так оно и было. Выдумывать Рубанов умеет, но в этих рассказах оно ему ни к чему.
Итак, надо разбирать жалкий скарб старика, забившегося в угол жизни, в избушку на окраине Псковской области, ослабшего настолько, что не в силах он был починить угарную печку. Герой намеревается починить печку, наладить жизнь в мёртвой избушке — тщетно. С раздражением поминает наш герой древних греков. «О, эти древние философы, Платоны-Сократы-Диогены, жители берегов благодатного Средиземного моря, — зачем они ввели тысячелетнюю моду на гордую нищету? На жизнь в бочках? Чёрта ли не жить в бочках, когда с веток свисают фиги-финики? Что бы делал Платон, окажись он зимой в городе Пскове?» И читатель по косвенным признакам, хотя бы по описанию книг умершего тестя — «на чёрных полках стояли главным образом многотомные собрания медленно и верно устаревающих русских классиков», — понимает, что этот чудак был человеком сильным, гордым, неординарным. Угадывает характер, проникается судьбой. Отшельнику, надменно удалившемуся от мира, начинаешь сочувствовать, притом что Рубанов — антисентиментальный писатель и никогда не бьёт на жалость. Рубанов — он же бывший советский пионер, и глубоко в душе у него запрятан гайдаровский Тимур и его команда. «В том мире выживают и торжествуют только герои, титаны, атланты, только самые сильные, крепкие и уверенные люди, комиссары, командиры, каменные, несгибаемые, непобедимые существа», — рассуждает о гайдаровском космосе мальчик-герой рассказа «Первый бой тимуровца». В первом же бою шпана побила нашего мальчика, но он верит, что когда-нибудь непременно найдёт свою команду.
И что же, нашёл герой свой подвиг и свою команду? Команду не нашёл, не считать же таковой обитателей тюремной камеры (в «Жёстко и угрюмо» только один рассказ на тюремную тему, очерк нравов «Реальный бродяга», но это для автора в принципе важная тема). А подвиг — подвиг он ищет. Иногда в поисках подвига перемещается в неожиданные места — в Амстердам или на остров Капри (рассказы «Честь Родины», «Воздух»), но там уж какие подвиги для русского человека, один комический кураж и путевые заметки.
Неожиданным эхом гайдаровского космоса оказываются разыскания автора-героя в повести «Пацифик». Он исследует остров Пасхи, изучает невообразимые каменные истуканы-идолы, созданные неведомой цивилизацией. Народ, создавший это чудовищное чудо, сгинул, погиб, и понять цель и назначение огромных изваяний, на создание которых уходила сила этого народа, нам теперь невозможно. Или истуканы сами дарили тому народу свою силу? «Каменные, непобедимые существа». Откуда бралась эта таинственная сила и что теперь делать потомкам «каменных непобедимых существ»?
Одинокий мужчина — герой Рубанова — ещё довольно силён. Но его сила часто уходит на сущий вздор. Вот он зачем-то попёрся в Петербург, чтобы уличить жену в измене, не уличил, попал на тёмную квартиру в поисках травки, причём дверь ему открыл юноша, «похожий на спившегося Иисуса», — меткая деталь. Могла закрутиться тёмная уголовная канитель, но всё обошлось, развеялось, улеглось. Жизнь, потрепав героя в юности, стала к нему снисходительна. Покидая город, герой даже возвышается до философских обобщений: «Ради каменной столицы император с каменным именем уничтожил почти половину мужского населения страны. Но своего добился: теперь в стране был город, излучавший культуру, как радиацию».
Видите, опять о них, о каменных, о несгибаемых, навеки сгинувших и оставивших нам, живым и слабым, огромное наследство. Совершенно исполинским изваянием предстаёт в рассказе «Бабкины тряпки» и бабушка героя Анна, всю жизнь проработавшая на заводе в Электростали. Самоотверженная труженица, она совершила титанический «скачок», выбившись из нищей деревенской жизни в городскую цивилизацию. Зажила в двухкомнатной квартире, да ещё и получила хрущёвскую досрочную пенсию в 120 рублей. Всю свою многотрудную жизнь бабка Аня провела под лозунгом «Семья создаётся жертвой женщины». И это было сугубо добровольно — о рабской покорности и речи не шло, бабка была титан с невероятной силой воли…
Другие времена, другие завелись люди — скорее стеклянные, чем каменные, мир легко перетекает через них, почти не оставляя следов. Герой рассказа «Четыре слезы в чёрном марте» восхищается своей богемной женой: «.она не пила ничего, кроме зелёного чая и сухого белого вина; не курила, не ела мяса и шоколада, не признавала другой воды, кроме родниковой, и каждый вечер ей звонили приятели из Чехии и Республики Гана.» Портрет ясный. Какое уж тут «семья создаётся жертвой женщины», иное выросло племя — и каменные советские люди, создавшие когда-то могучую цивилизацию, сделались так же далеки и непостижимы, как изваяния острова Пасхи. И вызывают такую же смесь ужаса и восхищения.
А одинокий герой Андрея Рубанова всё ищет свой подвиг, честно и упрямо («жёстко и угрюмо»), слогом ясным и рассудительным записывая все стадии его недостижения.
Д. Быков опять недоволен г. Богом
Дмитрий Быков написал роман под названием «Июнь». В XXI веке я приобрела вредную привычку читать многопишущих русских авторов — Пелевина, Лимонова, Прилепина, Быкова. Привыкла к ним, как привыкают к определённым сортам чая. Тем не менее «Июнь» меня удивил.
Действие трёх частей «Июня» происходит в 1939–1941 годах, и заканчивается каждая часть ровно 22 июня 1941 года, когда, собственно, заканчивается прежняя частная жизнь трёх героев, не знакомых между собой. Выгнанный из ИФЛИ (Институт философии, литературы и истории) юный Миша Гвирцман, журналист Борис Гордон и редактор-чиновник, подвизающийся в кинематографе, Игнатий Крастышевский имеют разную биографию и разные мнения о жизни. Но всё это обратится однажды в ничто перед роковым ликом войны. И это правильно. Только война может очистить мир от накопившейся грязи и дать возможность родиться новому миру.
Потому что мир отчаянно плох, а человеческий проект — он вообще провальный. Это Д. Быков утверждал неоднократно и постоянно привязывался к г. Богу со своими грозными претензиями. «Творенье не годится никуда». Это, правда, сказал не Быков, а Мефистофель в «Фаусте» Гёте. Мефистофель, конечно, был в своём праве падшего ангела и располагал куда большим объёмом информации, чем автор романа «Июнь». А сатанинские настроения Быкова вызваны его недовольством положением дел в современной России, где он скучает и томится. Почему скучает и томится известный, энергичный и благополучный литератор, понять нелегко, но это факт. Поэтому Быков затевает игру с мысленным переселением в СССР 1939–1941 годов, где скучать людям не приходилось.
Вся тройка героев «Июня» живёт бурно, особенно Миша Гвирцман, у которого развиваются сложные отношения с двумя девицами — Лией и Валентиной. Лия совсем не вышла, какая-то неопределённо загадочная красавица, а вот Валентина — отъявленная стерва и в этом качестве несколько оживает под авторским пером. Мелькают тени исторических прототипов — всё-таки взяты для декорации известные места, ИФЛИ, театральная студия Арбузова и Плучека, где коллективно сочиняется спектакль «Город на заре». Правда, в описании молодёжных посиделок упоминается «кислый рислинг», который пили студийцы, что бросает тень на достоверность исторических декораций — кислый рислинг в 1940 году? Впрочем, в основном детали точны, скажем, семья Цветаевой (в её дочь Алю влюблён Борис Гордон) изображена осторожными «достоверными» мазками. Не в том суть. Это же не исторический роман, а род авторской игры. Зачем же она затеяна? Не собирался же автор всерьёз осудить пакт Молотова — Риббентропа и поплакать над судьбой бедной Польши. Какова цель сочинения?
Быков пишет грамотно, бойко, гладко, но при этом в памяти (говорю о своём восприятии) от его прозаических сочинений огромной протяжённости мало что остаётся. В биографиях серии ЖЗЛ его держит в рамках судьба героя, в поэзии — избранная форма стиха. А в прозе такого стержня у автора нет, и рассказ расплывается, впускает множество призрачных ненужных персонажей, и даже признанное оружие Быкова — его несомненное остроумие — куда-то исчезает. Тем не менее от иных романов Быкова у меня осталось некоторое впечатление (особенно от первого, «Оправдание»). А «Июнь» мгновенно рассыпался в уме. Непонятно, для чего пятьсот страниц терпеть жизнеописание крайне неприятных героев, озлобленных эгоцентриков. Автор утверждает, что Миша Гвирцман талантлив, но тому нет никаких подтверждений. Вот Пастернак своему доктору Живаго подарил собственные стихи. У Гвирцмана таких подарков от автора нет. А между тем ум или талант героя автору полагается доказывать. Когда Гвирцмана призвали в армию, а потом неожиданно освободили от призыва, тот долго рыдал от счастья. Мужчина называется!