А что Пелевин говорит про коронавирус, спросите вы. Говорит в своём духе, естественно. «Отличается от плохого гриппа хорошим пиаром. Под который всех обдерут как липку и спишут всё, что украли. Серьёзные люди сжигают бухгалтерию в мировом масштабе».
Умеет, чёрт.
Курс ясного письма от Павла Крусанова
Когда книги ещё, как говорится, «выходили в свет», в этот самый свет вышел сборник Павла Крусанова под названием «Все рассказы». Вообще-то Крусанов известный романист, автор книг «Укус ангела», «Бом-бом», «Американская дырка», «Ночь внутри», «Ворон белый» и других незаурядных сочинений. Однако и рассказов набралось на увесистый томик, весьма подходящий для медленного, вдумчивого чтения.
У Крусанова в 2019 году вышел роман «Яснослышащий», так вот его самого можно назвать «яснопишущим» — пишет он, точно по дереву или камню режет: отчётливо, точно, внятно, стилем упругим и афористичным. Однако для быстрого чтения его проза не годится: нет в ней стремительного сюжета, завлекательной интриги, бурных диалогов. Крусановские герои редко спешат, предпочитая ритм познавательных прогулок по миру, то и дело попадая в рискованные мистические приключения. Но вымышленное так ловко сплетено с реальным, что даже, к примеру, фантасмагорическое перемещение разума героя в тело собаки (рассказ «По телам») выглядит совершенно убедительно. Добротное обаяние авторской интонации превращает вымысел в своего рода эпос — да, вот как оно и было…
Собранные в книгу рассказы охватывают значительный пласт времени. Раздел «Уездное» повествует о жизни русской глубинки восьмидесятых годов — бедной с виду, но богатой на сердечные страсти. Цикл «Дневник собаки Павлова» живописно рисует безалаберную тусовку обаятельных молодых бездельников в начале девяностых, когда «остался только звук, пронзительная нота, подобная всесветному школьному звонку — свободны, можно уходить». «Знаки отличия» перенесут нас в вечность, в которой мается бессмертный герой рассказа «Бессмертник», а потом вернут в мистический Ленинград-Петербург конца прошлого века. А в последней части мы перемещаемся уже в наш век, где жизнь вновь предстанет захватывающе интересной и желанной, хоть и опасной штукой. Никаких следов политического словоблудия, скоропортящейся публицистики, даже ни одного упоминания действующих на то время политиков — жизнь крусановского человека словно протекает в ином измерении, как жизнь собаки или жука (Крусанов, кстати, известный энтомолог-любитель и создал уникальную композицию: герб России из жуков).
«Он родился в христианской стране, в семье горшечника» — вся конкретика о месте и времени жизни Ворона, героя рассказа «Бессмертник». Правда, отец покупал ему на рынке «липкие палестинские финики, лидийский изюм, солнечный лангедокский виноград и сладкие орехи из Кордовы» — и мир вокруг героя начинает проступать, как старинная переводная картинка. А когда герой поступает в услужение к бродячему фокуснику Мервану Лукавому, из его рассказов складывается чудесный образ сущего, полного тайны и прелести: «Он говорил, что в горах нельзя кричать, ибо крик способствует образованию грозовых облаков, что лев боится петушиного крика, что рысь видит сквозь стену, что далеко в Китае живут однокрылые птицы, которые летают только парой…» В таком мире, конечно, неудивительно, что слёзы Ворона, замешиваясь в глину, делают горшки смеющимися, а сам герой приобретает способность исцелять, перенимать чужую боль. Но и в бедном на краски Петербурге жизнь не менее чудесна, ведь «кто-то налил по горло в этот город ярчайшие сны». И шатающихся по городу крусановских социопатов-отшельников то и дело подстерегают чудесные приключения.
Умение назвать мир метким словом — коренное свойство Крусанова. Когда его герой заходит в распивочную, где «из стен на уровне груди, словно сами собой, как чага, вылуплялись узкие карнизы столиков» («Другой ветер»), читатель оказывается в распивочной вместе с героем и сам стоит за этим столиком. Отчего и печальный разговор о гибели Империи, — а это единственное событие большой истории, которое писатель признаёт влияющим на своих героев, — приобретает настоящий вес. «Стало зябко без Империи на свете, как с дырой в валенке. Ведь если Бог создал мир, а дьявол — время, если ад — это хаос и невозможность тормознуть его соития и распады, если Империя — это стоп-кран и область отсутствия перемен, то она, выходит, что-то вроде пилюли от этой гадости: движение замерло, а после, глядишь, можно в иную сторону двинуть.»
Но какой грустный и неуютный мир не живописал бы Крусанов, он всегда вырастает на почве удивительно здорового и добротного мироощущения автора. «Счастья нет, и не надо. И так хорошо». Человек слаб? Это, в сущности, неплохо. «Пока человек жалок, лжив, слаб, его хватает лишь на шкодство, но стоит ему возвыситься, стряхнуть шелуху личной выгоды, и он сложит пирамиду из девяноста тысяч голов». Но в слабости человека есть утешение и выход: «Если прислушаться, жизнь окажется музыкой. Такой, где, чтобы не лажать, достаточно хроматической гаммы и чувства ритма. Это тем, кому не солировать. То есть достаточно совершать поступки, от которых никому не становится хуже, и говорить слова, за которые ничего не будет… И всё же порою хочется произвола. Того самого — с величием жеста и широтой помысла» («Петля Нестерова»).
И обыкновенные люди, доморощенные философы, прозябающие на окраине жизни, сталкиваются в рассказах Крусанова с необычайными существами. То это «пламенник», ведающий судьбами, то «наладчик», умеющий призвать в голову царя, того самого, без которого голова бессмысленна, то обладатель «мешка света», возгоняющего любой дар в человеке до степени гениальности. «Просто жить», разглядывая Петербург, шляясь по распивочным и читая старинные книги вроде «Чина медвежьей охоты», из которой узнаёшь, что «медведь заячьего писку не выносит», — это хорошо. Но рвануть куда-то за пределы обыденности, отважившись на смелый и красивый поступок хотя бы в мыслях и фантазиях, — это прекрасно. Империя погибла, человек одинок, ему страшно и зябко, но, наладив личный гармонический контакт с миром, он, возможно, сделается способен на этот мир влиять. Если не облажаться, не издать фальшивую ноту, не сбиться с такта — силы начнут прибывать, голова, куда вернулся «царь», покажет ясную и стройную картину мира вместо хаоса злобных случаев.
«Я верю, что Петербург — русская народная мечта и пуп земли, что интеллигенция и учёные — неизбежное зло и лёгкий источник справок, что Царьград отойдёт к России, что истина сродни горизонту, что всё, написанное Прустом, похоже на один длинный тост, что Deus conservat omnia[1]…» Так говорит герой рассказа «Скрытые возможности фруктовой соломки», который тащится в пригородном грязненьком поезде, без чая, без света, но навстречу своей любви.
Советские критики обладали поразительным набором штампов, я часто, допустим, читала такое: «Эта книга помогает читателю полюбить жизнь». Помню, хихикала, а зря — как ни странно, это бывает. К примеру, «Все рассказы» Крусанова именно таковы.
Роман мужчины с природой
Новая книга Павла Крусанова называется «Голуби» (2020), хотя как раз о голубях (как о птицах) там ничего и не сыскать. Это десять рассказов, объединённых общими персонажами и одной темой. И эта тема — не охота, хотя о приключениях и разговорах русских мужчин на охоте в «Голубях» и ведётся в основном речь. Нет, пожалуй, тема нового сочинения Крусанова покруче будет.
Три-четыре года тому назад в Новоржевском районе Псковской области весной и осенью мужчины отправляются на охоту (в законные сроки и по лицензии). Лирического героя Крусанова зовут Пётр Алексеич, его друга, крепкого мужика из Новоржева, — Пал Палыч, приятель по охоте — профессор биологии Цукатов. Ядовитый писатель Набоков часто издевался над теми сочинителями, что не знают ни названий деревьев и трав, ни имён животных, так вот это абсолютно не про Крусанова: автор предельно конкретен и точен. Герои видят не какую-то там вообще «утку» из дамских романов, но твёрдо знают, что это «кряква, нырок, чарнеть, широконоска, крохаль, свиязь, чирок» (как их называют именно на Псковщине). Детали и подробности охоты — «вечёрки» или «утренней зорьки» — обрушиваются на читателя великолепным блистающим потоком, так что он как будто сам присутствует на этой мистерии, где, кажется, не упущен ни один нюанс событий. Автор охотится не только на уток и боровую дичь — он выхватывает яркие запоминающиеся словечки, так что уже не забудешь, что кабана, оказывается, приманивают на «тузлук» (рассол бочковой селёдки). А «ребездок» — «так называли здесь дольку сала, мяса, колбасы или чего-то иного, отрезанную предельно тонко, чтобы разом положить в рот, где та растает…».
Пётр Алексеич — человек городской, книжный и на охоту идёт не за добычей, а за впечатлениями, за единением с настоящей жизнью. Его товарищи сильно рознятся меж собой, профессор Цукатов обременён самомнением, он «пусть и относился к породе людей, у которых мозг размером превосходит желудок, испытывал глубочайшее почтение к себе, а это бремя — с ним жаворонком не взлетишь». Профессор сдуру подстрелил лебедя, за что был немедленно наказан. Пал Палыч же — нравственный идеал автора, как Платон Каратаев у Толстого. Он живёт по правилам, чистой трудовой жизнью, в доме, построенном своими руками, ведёт налаженное хозяйство и даже со строптивой женой своей умудряется не ругаться, потому как — ни к чему. «Так и так выговорит, как я себя ня веди» (в речах Пал Палыча Крусанов обозначает особенности псковского говора). Целая жизненная программа самосбережения у него! «Я никогда впярёд не лез. всё поглупей да пониже, поглупей да пониже. А многие, кто пахал и верил в светлое будущее, тяперь сломавши».
Жить в природе следует осторожно и с умом, лишнего не брать, да к тому же Пал Палыч, опытный охотник, давно обезопасил свою жизнь, подловив и сунув в банку двух бесенят, своего и жены. И во время лихого застолья ведёт Петра Алексеича в подпол, где и демонстрирует ту банку. «Два отвратительных существа в бурой свалявшейся шерсти, с бешеными круглыми глазами и лоснящимися чёрными мордами корчились, плевались и верещали от бессильной ярости, остервенело строя людям злобные рожи» («Собака кусает дождь»). Лирический герой Крусанова — человек рассудительный и крепко постановил: привиделось, заморочил его Пал Палыч. И «трещина в небе» ночью, когда реальность расступилась и отовсюду полезли «соседние угодья», потусторонние явления и существа, это всего лишь сон. Но плоть конкретной и подробной действительности то и дело граничит в книге «Голуби» с нереальным, невероятным, невозможным. Природа — по-прежнему неразгаданная человеком властная манящая тайна. Ребус, шифр, криптограмма, сфинкс. И настоящая тема «Голубей» — это роман мужчины с природой, подлинный роман, исполненный страстных желаний и жутких страхов, обретений и потерь.