Герой сказки «В особо крупных размерах» Пётр Павлович, богач из списка самых-самых, внезапно останавливает свой кортеж возле простецкого ларька с шаурмой, где сидят и празднуют жизнь всякие бедолаги. «Вдруг ему ужасно захотелось есть. Он, сглотнув голодную слюну, представил себе сначала бутерброд с варёно-копчёной колбасой “Одесская” и полстакана водки “Пшеничная” времён ранней стройотрядовской юности… Появились из детства микояновские котлеты, продававшиеся по двенадцать копеек в кулинарии на Горького, и кипучий напиток “Буратино”; возникли из буйного перестроечного прошлого свежезаваренные пельмени, часть из которых, прохудившись, разделилась в тарелке на серый обнажённый фарш и столь же серые тряпочки пустого теста, а при пельменях образовался и ловко разведённый пополам спирт “Рояль”; мелькнул миражом цивилизации первый бигмак, съеденный под ещё непривычный и гипнотически привлекательный виски; проскользнула по периферии сознания фиш-энд-чипс первой нищенской лондонской поездки, оказавшаяся жареной треской с картошкой, и от липкого глотка “Гиннесса” дернулся вверх-вниз кадык.»
Собственно говоря, на полстранице текста, в прелестных (чего стоит одно упоминание «первой нищенской лондонской поездки»!) кулинарных деталях Пётр Павлович вспоминает лично им прожитую историю страны.
Лично им прожитую, это важно. Оптика Кабакова не признаёт обобщений и отвлечённостей. Думаю, именно поэтому он взбунтовался, когда у него стали идеологически отбирать СССР — потому что, всё видя и понимая, он не мог никак отделить себя от него, зачеркнуть прожитое, выбросить целый огромный кусок жизни как нехороший и неправильный. А там, в этом куске, — родные папа с мамой, да, строившие и созидавшие СССР и любимые Кабаковым с исключительной силой. В одном романе он изображает, как герой в детстве смотрит на отца-военного, собирающегося на работу, и подробно, страстно описывает, как и во что отец одевался, как брился, и понятно, что это навеки прописано в его сердце и уме. Он ни одной царапинки на отцовской бритве забыть не может — и что, теперь взять всё и зачеркнуть, отринуть, проклясть? Да чего ради?
В «Московских сказках» действует пёстрое множество самого разного люда-народа, и в каждой сказке есть некий штришок, выверт, отсылающий к различным мифам и легендам. «Ходок» — к Дон Жуану, «Странник» — к вечному жиду Агасферу, «Любовь зла» — к Царевне-лягушке, «Огонь небесный» — к Прометею и так далее. Но в сказочных обстоятельствах действуют реальные узнаваемые персонажи, обитатели Москвы третьего тысячелетия, со своей заковыристой биографией и нелёгким норовом. Всем им пришлось принять на себя давление истории. Всех так или иначе ломали, тёрли, испытывали на излом и сжатие. В кабаковских сказках много насмешливых, ядовитых, сатирических интонаций, но нет ни злобы, ни гнева, ни ненависти. Это смех-любовь, и Москва Кабакова не отдельное государство, а квинтэссенция России, да и власти (всякие там генералы и олигархи) не с неба упали, а живут на правах крупинок всё той же горько-солёной крутой русской каши.
В жизнелюбии, которое, конечно, Божий дар, есть тяжёлый момент: как правило, выдающиеся жизнелюбы долго и трудно расстаются с возлюбленной жизнью. Так выпало и Александру Кабакову. Лучшим личным временем для него оказалась перестройка и девяностые годы — востребованность его пера и головы была обеспечена возможностями его как зрелого мужчины. Болезни вызывали в нём злость и досаду, к которым он по природе был абсолютно несклонен.
Но Александр Кабаков, центровой москвич, остроумец и бонвиван, никому не позволил отобрать у него жизнь, кроме смерти! Ни одной микояновской котлетки не отдал врагу — дескать, моя котлетка, я её съел, да ещё запомнил, что стоила она двенадцать копеек, и описал для вечности. Да разве одна котлетка — а сколько разнообразных пленительных женщин фигурирует в его книгах… Не буду утверждать, что сочинениям Кабакова уготована долгая жизнь — я этого не знаю, — но прожитое он талантливо зарегистрировал в слове и отправил на хранение. Стало быть, это всегда могут вам выдать по первому требованию.
У Петра Алешковского нет секретов от читателей, только «Секретики»
Известный прозаик Пётр Алешковский («Рыба», «Владимир Чигринцев», «Крепость» и другие сочинения) обрадовал своих читателей новой книгой под названием «Секретики» (2020). Это чинный, добросовестный, подробный рассказ о своём детстве и отрочестве, которые пришлись на шестидесятые — сем идесятые годы прошлого века по времени и протекали в Москве и её окрестностях. Детство писателя предстаёт в книге исключительн о безмятежным и без шуток счастливым.
У Петра Алешковского, в отличие от многих собратьев по перу, есть настоящая, прекрасная профессия — он дипломированный археолог и несколько лет участвовал в работе по реставрации памятников Русского Севера. Умеющие работать руками и при этом писать обычно отличаются осязаемой точностью деталей, любовью к конкретным материальным подробностям. Таков и Алешковский. Прочтёшь один раз, как его, ещё крошечного, укладывали спать в коляске, стоящей во дворе Третьяковской галереи (дед и бабушка, искусствоведы, там работали), и к нему плюхался в ноги местный кот, сообщавший громким мяуканьем, что ребёнка следует перепеленать по известной причине, — и рассказ автора становится уже будто твоим собственным опытом. Это, конечно, семейная быль, но и личные воспоминания (с трёх лет) почти сплошь живописны и обаятельны. Выросший в доме на Беговой, напротив ипподрома, он, к примеру, помнит, что раз в году на ипподром допускались машины и проходило уникальное советское «ралли».
«Посреди поля разбивались походные лагеря — большие армейские палатки, тенты с трепещущими на ветру разноцветными вымпелами, микроавтобусы с яркими логотипами команд, машины сопровождения, зелёные грузовики с запчастями и сменными колёсами, красно-белые рафики скорой помощи, бежевые уазики судейских, бело-синие автомобили гаишников, допотопные ЗИЛы заправщиков, с оранжевой цистерной вместо кузова…» Бери и прямо кино снимай!
Выросший в среде искусствоведов, историков, археологов, театроведов, Алешковский не настолько богат, чтобы вызвать раздражение «московским мажорством». (Правда, его небогатая семья нанимала Пете няню Веру, но это уж так в Москве повелось, даже семьи с небольшими средствами исхитрялись держать няню, домработницу.) Однако автор и не настолько беден, чтобы оснастить свои воспоминания реестром болей и обид. Драм в семье было немало, однако вся эта скромная с виду и дерзкая внутри московская интеллигенция излучила достаточно любви и терпения, чтобы детство Пети вышло радостным и прекрасным, чтоб из него, как говорится, «получился человек».
Политические катавасии прошли мимо маленького Пети настолько, что он с огромным удовольствием вспоминает кукурузу, которую ему покупала бабушка: «Несколько початков Абрамовна сварила в глубокой кастрюле, и я съел их все, блестящие от сливочного масла и посыпанные крупной солью, благодаря про себя незнакомого дядю Хрущёва, который привёз в гастроном такую вкуснятину». Вот именно, я до сих пор не понимаю, что было такого глупого в идее сеять кукурузу, за что всех собак было на Хрущёва вешать за это. Алешковский совершенно не записной обожатель советской власти. Он просто искренен и правдив и не приписывает себе — ребёнку — тех знаний, что получил гораздо позже. Любовь и забота родных вполне укрыла его оберегающим покрывалом, а советская власть в детских глазах являлась частью мира и ещё никак не могла осознаваться отдельно от него.
Иногда Алешковский словно спохватывается, что всё так благостно выходит, и что-то приписывает в стиле «и в этом году наши войска вошли в Чехословакию», но это, конечно, так, для особенных читателей, чтобы они не заподозрили чего (воспевания советской власти). Ещё на «Эхо Москвы» не позовут, а это для Москвы в районе гражданской смерти.
Книга Алешковского — вся из любви к огромной и прекрасной жизни и к своим родным людям. К этим невеликим, средним интеллигентам, которые писали и читали книги, ходили каждый день на работу, хлопотали об устройстве квартиры, о съёме дачи на лето, о том, чтобы их Петя хорошо учился и был здоров. сберегали семью. Это принципиально важно. В московском понимании семьи есть свои особенности, и они живо чувствуются в книге Алешковского. Московское чувство семьи связано со старорусским, «замоскворецким», когда учитываются все «боковые побеги», принимаются во внимание разные двоюродные тётушки и внучатые племянники, потому что выживать надо вместе. Разумеется, и во всей России такое встречается, но москвичи сумели это талантливо записать и громко воспеть. Галерея портретов родных лиц — лучшее, что есть в книге Алешковского, хороши и зарисовки быта уже старой, исчезнувшей советской Москвы. Сложнее с образом самого автора.
Автор словно бы превратился в систему чувств. У него внимательные цепкие глаза, острый слух, чуткий нос — идеально для передачи впечатлений. Но личность его будто бы растворяется в потоке воспоминаний. Конечно, мальчик, чья бабушка изучала художника Ге, а дедушка цитировал наизусть Томаса Манна, весь пропитан культурой, которая часто смягчает резкости характера. И всё-таки автор, который, как можно догадаться, сам по себе достаточно оригинальная личность, в книге своей иной раз выходит неотчётлив и вяловат. Можно было бы иногда и заострить мнения, и поспорить — есть с кем и с чем.
Но ведь не личность археолога важна, а то, что ему довелось откопать! Пётр Алешковский соорудил раскоп из себя самого и вынул драгоценные артефакты воспоминаний. Кропотливый труд! А что такое «секретики», кто не знает — прочтёт в книге. Секретов же от читателя у Алешковского нет. Как старомосковская интеллигенция в шестидесятые — семидесятые годы спасла своих детей, не продаваясь и не теряя себя, не секрет. Это уже история.
Жизнь оказалась круче стишков
Лауреат премии «Национальный бестселлер» за 2018 год за роман «Петровы в гриппе и вокруг него» екатеринбургский писатель Алексей Сальников сочинил новое произведение и назвал его «Опосредованно» (2019). Жизнь после успеха, при всех выгодах, имеет и свои трудности: на каждое следующее произведение автора читатель смотрит придирчиво: а верны ли были наши восторги и упования? Нет ли ошибочки?