Конечно, намёк понятен, и что мы живём в ситуации, когда дураки разломали шкатулку, — сомнений нет. Но, сдаётся мне, и обломки той «шкатулки» греют. Как рассказы терпеливой сотрудницы отдела архивов Музея кино Елены Долгопят, хранящей явно идеалистические представления о литературе.
«Литература — сказка о реальности, придание реальности смысла и значения, прекрасного или ужасного, возвышенного, уродливого, хотя бы какого- нибудь; не смысл, тоска по смыслу» («Иллюзион»).
«Пользование сотовыми телефонами отодвигает приход Мессии»
В заголовке статьи — фраза из романа известного писателя Александра Иличевского «Чертёж Ньютона» (2019) (это надпись в Иерусалиме). Лауреат «Букера» и «Большой книги», Иличевский по образованию физик, окончил Московский физтех, и его взгляд на мир привлекателен точностью и масштабом обобщений. Его не волнуют частности русской истории — перед ним расстилается само Мироздание!
Героя книги «Чертёж Ньютона», учёного Константина, занимающегося проблемами «тёмной материи» (это термин физики, а не определение нового Правительства РФ!), мы застаём в пустыне Невада. Он мчится разыскивать секту загадочных «девкалионов», затащившую в свои недра его нелюбимую тёщу. В пустыне у героя начинаются первые прозрения: он видит населяющих атмосферу духов, довольно причудливых. К примеру, один из духов имеет образ гигантского кролика. Тёща убыла уже в мир иной, и Константин перемещается в Москву, а затем на Памир исследовать заброшенную станцию, на которой остались таинственные кассеты с записями. С помощью этих кассет Константин намеревается постичь замысел Создателя. Экспансия призрачных духов тем временем продолжается и становится всё более агрессивной.
Вернувшись в Москву, герой узнаёт об исчезновении своего отца, постоянно проживающего в Израиле, на границе Иерусалима и Вифлеема. Только появившись в романе, отец тут же становится главным действующим лицом. Бывший геолог, поэт, археолог и отшельник-краевед, отец воплощает собой богатырскую породу людей, обуреваемых сверхценными идеями. Смирная жизнь не для них. Им надо «бороться и искать, найти и не сдаваться». Когда-то таких людей ставила себе на службу советская власть, и они рассекали суровые просторы, форсировали ледяные реки, отыскивали ископаемые, расщепляли атом, строили и воевали… Нынче таким людям нелегко найти место на земле. И грандиозный отец витийствует на сборищах иерусалимской богемы, перебиваясь случайными подработками. Стихи, философские заметки и речи отца занимают, пожалуй, центральное место в книге. Хотя, как большинство учёных, автор честен, и сэр Айзек Ньютон тоже появляется в романе, названном «Чертёж Ньютона», — воображаемый сэр Айзек хочет примирить науку и религию, восстановить план Храма Соломона, в котором и скрыта тайна Мироздания.
Не скрою: приятно было из душного мира повседневности (коронавирус — министр культуры — отставка Суркова — коронавирус) перенестись в просторную Вселенную, где живут непоседы, отец и сын, разгадывающие код Создателя. Тем более у автора прозрачный и занимательный слог, описания точны и ярки, встречаются остроумные пассажи. «Стоит взглянуть на время как на зверя. Ибо человеческое тело остаётся неизменным с тех самых пор, когда — двадцать тысячелетий назад — оно было более пригодно для охоты на шестиметровых ленивцев и бегства от саблезубого тигра, чем для сидения в кресле у камина. Общаясь с собственным телом, мы часто встречаемся со временем в виде пещерного человека с дубинкой в руках, с кем нельзя ни о чём договориться.»
А уж Иерусалим воссоздан в слове с исключительной силой — и взгляд тут не туристический, а глубокий, исследовательский. И никакого притом космического холода и равнодушия к человеку отец и сын во Вселенной не видят: Вселенная моральна. «Мораль рождается, когда один человек ставит себя в зависимость от существования другого, подобно тому как элементарные частицы связывают свои волновые функции, подчиняясь неизбежности закона природы. Мир без морали — это мир корпускул, которым безразличны другие частицы-личности. Мораль — это что-то вроде закона тяготения.»
Вот спасибо, как говорится. Однако этот всеобщий закон морального тяготения на самих героев никак не действует. Возьмём Константина: на тёщу, сгинувшую у «девкалионов», ему плевать, это ладно. Но он абсолютно равнодушен к своей жене, у него нет друзей, за которых болела бы душа, у него есть дочь, выучившаяся в Англии и где-то на островах Тихого океана служащая волонтёром, — с ней он почти не общается и судьбой её не озабочен. Как и папаша, бросивший семью, Константин такой же беглец во Вселенную, где есть всё, кроме близких и родных людей. Восстановить план Храма Соломона, конечно, грандиозная задача, но как быть с близкими, которые в этой задаче никак не фигурируют и не учитываются?
Недаром мы застали героя в пустыне. Туда, в одиночество под звёздами, и стремится его беспокойный разум. Пустыня! На худой конец Памир. Или — Святой город Иерусалим, модель мира. И воображаемый силуэт Храма, который можно восстановить хитроумными магическими манипуляциями. Из всех людей на земле Константина волнует только его отец- беглец — как своего рода идеал Побега в пустыню. «Мораль рождается, когда один человек ставит себя в зависимость от существования другого», — именно это немудрёное правило и чуждо герою. Он не хочет ставить себя в зависимость от существования другого, он желает ускользнуть, улизнуть, убежать, и Вселенная для него вместе со своим существующим (несуществующим) Создателем — это всего лишь способ побега. Своего рода ментальная крепость. Надёжный способ избавиться от несносных близких с их жалкими проблемками. Кто станет приставать к учёному, озабоченному постижением тайны Мироздания, с квитанциями по квартплате? Жена Константина явно попивает, но его взгляд бестрепетно отмечает сей факт: есть дела куда важнее.
И уж мы не удивимся, конечно, что в магическом силуэте заветного Храма, который сыну удастся воссоздать по заветам отца, людей не будет. А зачем они? Люди нарушают красоту и гармонию любой архитектуры. Ни в каких чертежах их нет.
Так что герой нового романа Александра Иличевского, открыв моральность Вселенной, тут же собственный закон и опроверг.
Бывает.
«Отечеству без правды нельзя»
Вышел второй том грандиозного сибирского «романа-пеплума» Алексея Иванова «Тобол». Первая часть называлась «Тобол. Много званых», вторая, естественно, «Тобол. Мало избранных». Все нити повествования, завязавшиеся узелками в первом томе, во втором развязаны. Видимо, рассказ исчерпан. А жаль. Жизнь в ивановской Сибири эпохи реформ Петра Великого суровая до жути, зато и увлекательная до восторга.
В плаванье по многостраничной книге пускаешься вначале с осторожностью, вспоминая героев: да, вот они, и губернатор Сибири, плут-герой Матвей Гагарин, и «архитектон» упрямец Ремезов, и язычница Айкони с близняшкой-сестрой Хомани, и пленные шведы, и бухарец-магометанин, хитрый Касым и прочие. Есть и новые персонажи — к примеру, из племени джунгаров. И тут получилась некоторая засада. Описания джунгаров ведут к утомительной этнографии. «Ойраты состояли из четырёх народов: дербентов, торгутов, хошутов и джунгар. Хошуты, которых возглавлял тайша Байбагас, и джунгары, которых возглавлял тайша Хара-Хула, решили жить в горах. А дербенты тайши Далай-Батыра и торгуты тайши Хо-Орлюка решили искать себе новое отечество. Вот их-то, ушедших, и назвали калмыками…» Вязнешь в именах и событиях, а толку немного: если русские, шведы и вогулы получились у автора живыми и завлекательными, то степняки для героев романа не годятся: скучные. Воюют и воюют, психических движений почти не имеют и романных коллизий не создают.
Другое дело — русские. В хитросплетениях их характеров чёрт ногу сломит. Вот губернатор Сибири: исполинский тип. Он, собственно говоря, тоже царь, единоличный властитель огромного края, но совсем другой складки, чем непостижимый Пётр. Гагарин — человек со своими достоинствами и слабостями, а Пётр явно человеком не был. Пётр появляется в конце «Тобола» и более всего напоминает вогульских деревянных идолов-богов: ужасен, велик и непредсказуем. Пьёт мальвазию и любуется на пытки. Он, в общем, и есть натуральный русский бог, и, уж конечно, куда языческим таёжным идолам до него. Пётр силами русских литераторов — до Иванова — предельно идеализирован, но проблема в том, что идеализирован он мощно и талантливо. Опровергнуть не получится, но, в общем, Иванов и не опровергает, Пётр у него персонаж эпизодический и ложится мазком в общую картину нравов. Это нравы эдакого первозданного бытия, где великое неотъемлемо от ужасного. Сцена казни Матвея Гагарина страшна, а как прикажете поступать с изменниками отечеству? Ведь Гагарин нарочно послал русское войско на гибель, продавшись китайцам. Трагическая история гибели войска под командованием полковника Бухгольца — лютой зимой, когда для обороны ворот крепости их заваливали трупами умерших от «скорбута» (цинги), — сильнейшие страницы романа. А эта гибель целиком на совести губернатора. Вот и его косточки трещат на дыбе, а в суде он встретит своих приятелей, даже свойственников, весёлых палачей вроде Меншикова, и они бестрепетно обрекут Гагарина на смерть. Такое время стоит — без признаков гуманизма. В суровых обстоятельствах и честный швед Ренат оказывается предателем и убийцей — без всякого рвения. Так уж вышло.
Но есть и другие люди, которые «силою духа превозмогают превратности судьбы» — и старик Ремезов с его страстной любовью к родному краю, и мудрый владыка Филофей, избегающий всякого насилия, и Маша Ремезова с Ваней Демариным, сохранившие свою любовь в бурях времён и событий. Демарин вообще вырастает из самолюбивого паренька в героя и, раскрывая измену губернатора, говорит важные слова: «Отечеству без правды нельзя…» Это персонажи «человекоразмерные», проще говоря, симпатичные, в их состав не подмешан космический ужас, исходящий то ли из тайги, то ли из степи, то ли из-под земли, то ли с неба. Но одинаково превращающий людей в чудищ, готовых на грандиозные и бессмысленные подвиги. Вроде самосожжения раскольников. И не разберёшь: боги или бесы тешатся над людьми? Впрочем, языческие боги мало отличимы от бесов. Зато они всегда с людьми, тогда как истина — Христос. Где ж он был в это время на этой земле, в битвах воинственных народов, когда в кровавом зареве казней и пыток рождался рогатый младенец