Чтобы так молчать и так смотреть на сцене, как Олег Басилашвили, надо сильно потрудиться в жизни.
В Большой драматический явился призрак коммунизма
В сентябре 2018 года Большой драматический театр имени Товстоногова (Санкт-Петербург) открыл юбилейный, сотый сезон премьерой спектакля «Слава» по пьесе советского драматурга Виктора Гусева в постановке известного режиссёра-провокатора Константина Богомолова. На этот раз режиссёр избрал идеальную для петербургской публики форму эпатажа — он не стал никого и ничем эпатировать вообще. Он сладил серьёзный и умный спектакль, излучающий глубокую грусть…
Поэт и драматург Виктор Гусев был, бесспорно, талантливый человек — его песни, среди которых «Полюшко-поле», «Жили два друга.», «Хорошо на московском просторе» и десятки других, свидетельствуют об этом. В историю кино он вошёл как сценарист классических картин «Свинарка и пастух» и «Весна в Москве». И он был абсолютно советский человек, преданный Идее, служивший ей с неистовостью подвижника.
Пьеса в стихах «Слава» (1935) рассказывает историю двух советских семей: Мотыльковых и Медведевых. Где-то в горах сошла лавина, и надо её взорвать и перенаправить, иначе погибнут люди. Двое друзей, инженеры-подрывники Василий Мотыльков и Николай Маяк, готовы отправиться на подвиг. Но начальник учреждения Очерет, подозревая, что Маяк рвётся не к чистому самопожертвованию, а к славе, выбирает Василия. Тот влюблён в лётчицу Елену, дочь известного артиста Владимира Медведева. Елена подозревает, что Василий предал друга, очернил его в глазах начальства. Выполнив задание, Василий получает опасное ранение, и его спасает хирург Черных. В конце пьесы влюблённые помирились. Все действующие лица собираются на праздничный обед. Тут приходит известие — семью Мотыльковых вызывают в Кремль. Что ж, доблестная многодетная мать Марья Петровна Мотылькова готова к встрече с товарищем Сталиным: он — сын трудового народа, она — того же народа дочь.
Всё это можно было сыграть тупо и жирно, бессмысленно кривляясь. Но Богомолов, смело расправлявшийся с Шекспиром, Пушкиным, Уайльдом и так далее, к Гусеву отнёсся, можно сказать, бережно и нежно. А точнее, не к нему лично, но к уникальному «советскому монастырю», к идеально-парадной стороне строительства коммунизма, рождавшему невероятных людей. Это совершенно не смешно. Эпоха торжества «золотого тельца» глядит на эпоху коммунистических идеалов
бескорыстия, самопожертвования, нравственной строгости в изумлении и тоске. Она словно чувствует себя не вправе судить этих людей, столь же далёких и непостижимых, как первые христиане. И недаром в спектакле несколько раз звучит духовное песнопение «Господи, помилуй, Господи, прости…».
На поворотном круге — аскетичные декорации (Лариса Ломакина): белая стена, чёрные стулья, занавес из красных нитей. Никакого ёрнического обыгрывания советской символики. Герои в белых рубашках, героини в строгих приталенных платьицах и белых носочках. Стихи Гусева (кстати сказать, очень даже неплохие) артисты БДТ приноровились не декламировать, а душевно и проникновенно произносить. Режиссёр, как оказалось, владеет своей профессией (а зачем столько лет скрывал?), поскольку сумел настроить ансамбль. У актёров выработан единый тон, и он совсем не прост.
У каждого персонажа есть живые чёрточки характера. И вместе с тем они будто призраки, бесплотные привидения. Они словно не вышли на сцену, а явились на неё с того света — насельники сгинувшего советского монастыря, для которых личное благополучие не значит ничего, его не существует. Герои пьесы Василий Мотыльков и Николай Маяк молоды (да сам драматург умер в 34 года), но режиссёр отдал эти роли матёрым артистам — Валерию Дегтярю и Анатолию Петрову. Потому что, так предполагаю, по его мысли, советских людей могут играть только бывшие советские люди. Только они могут что-то активировать в своей памяти и вперить в зал светлые пронзительные глаза, наполнив пафосные монологи искренностью и задушевностью. Тут надо понимать, что перед нами произведение социалистического реализма, то есть не жизнь, как она есть, а жизнь, преображённая Идеей. И герои спектакля явились не из действительности, изнанка которой была ужасна, а из советского искусства, из мечты, из идеалов. Все персонажи «Славы» в БДТ постоянно кого-то напоминают из «тех» фильмов. Получается своеобразная квинтэссенция советского искусства, довольно умелая его стилизация.
Ирония в спектакле, конечно, есть — скажем, в образе артиста Медведева (Дмитрий Воробьёв), но она на этот раз уместна и не примитивна. Роль хирурга Черных (мужчины) режиссёр отдал актрисе Елене Поповой, но и в этом нет никакого кривлянья — то, что суровая советская женщина именует себя в мужском роде, есть глубинная правда жизни. Кроме того, привлечение ещё одной красивой талантливой актрисы увеличивает общую эстетическую привлекательность зрелища. (Богомолов разбирается в женских чарах и занял в спектакле обеих сногсшибательных блондинок БДТ — Полину Толстун и Александру Куликову.) Весьма выразителен мрачный начальник Очерет — Василий Реутов. И венец ансамбля — Нина Усатова в роли Марии Мотыльковой. Это уже не актёрская арифметика, а высшая математика, поскольку актриса плавно переходит от бытового образа мамаши-хлопотуньи к символу советской Матери, и никаких «швов» не видно, так обаятельна уникальная органика актрисы.
Недостаток у спектакля один: обычное для Богомолова злоупотребление сверхкрупной видеопроекцией. Лица актёров транслируются с таким преувеличением, что отчётливо виден неаппетитный пластырь, которым приклёпан над ухом радиомикрофон. Спектакль соткан из довольно тонких материй, и пластырь тут лишний, по-моему…
Господи, помилуй, — действительно, что ещё скажешь. Что это был за грандиозный морок — строительство коммунизма на земле, каких бед он натворил и каких удивительных силой духа и нравственной чистотой людей породил. Не знаю, насколько спектакль Богомолова будет понятен молодой аудитории, но публику, состоящую из бывших советских девушек и юношей, он впечатляет явно и очевидно.
Ну дела. Кирилл Серебренников снял отличный фильм «Лето». Константин Богомолов поставил спектакль, который даже отъявленные театральные консерваторы могут посмотреть без малейшего отвращения. Если ещё и Валерий Фокин сочинит зрелище, на котором публика будет плакать, — всё, точно конец света приблизился вплотную!
«Одесса»: два часа вместе
Солженицын назвал свою книгу об исторических взаимоотношениях русских и евреев «Двести лет вместе». Фильм «Одесса» (2019) Валерия Тодоровского предлагает нам провести время в смешанном обществе русских и евреев (на момент 1970 года, в СССР) всего два часа с довеском. И нельзя сказать, что его волнуют именно межнациональные притяжения-отталкивания. Скорее, в героях ему важно то, что они — люди. Семья!
В доме, террасой выходящем в обаятельный одесский дворик, собралась семья Раисы и Григория Давыдовых (Ирина Розанова и Леонид Ярмольник). У них три дочери, что по еврейским меркам означает неполное Господне благоволение, по русским — отсылает к чеховской поэтической драме о трёх сёстрах, а по общекультурным — к трагедии короля Лира, на выбор. Одну сестру, московскую Аллу, мы не увидим — в картине фигурирует только её муж-журналист Борис (Евгений Цыганов) с подростком-сыном Валерой. Другая сестра, Лора (Ксения Раппопорт), притащила к родителям своего запойного мужа Володю-композитора (Сергей Муравьёв) и дочь Женю. Они живут в Ленинграде и потому единственные в фильме тянут лямку культурного разговора, то есть редко, но упоминают фамилии композиторов и названия опер и сонат. Третья дочь, страстная Мира (Евгения Брик), замужем за невнятным Адиком (Владимир Кошевой). Тем временем в Одессе объявляют карантин из-за эпидемии холеры, и персонажи оказываются заперты в городе, как несчастный композитор в новелле Томаса Манна «Смерть в Венеции». Но с другим колоритом и результатом.
Мирное копошение вокруг стола с пищей, которую исправно готовит типичная заполошная мама Рая (Розанова старательно приоткрывает рот и заводит глаза под лоб, как обычно делают все актрисы, изображающие еврейских мамочек), нарушено страшным сообщением. Мира и Адик собираются отъезжать в Израиль. Григорий Иосифович, настоящий советский человек, восстаёт против предательства дочери. Потрясённый изменой в собственном доме, он гордо уходит и отправляется в море пить холерную воду — жить больше незачем. Однако в драматических обстоятельствах еврейское вдруг проступает сквозь советское (Ярмольник это отлично играет). Холера Григория не берёт, в разговоре он то и дело переходит на идиш, а грядущий отъезд Миры совершенно перекрывается новым ужасным происшествием. Евгений Цыганов — Борис, от которого, ясно, девкам жди беды, смотрел-смотрел на соседскую пацанку, пятнадцатилетнюю Ирку, игравшую в дурацкие детские игры с его сыном, да и загорелся вожделением непреодолимой силы. Сразу предупреждаю бдящих моралистов: ничего не было, кроме пары поцелуев. Цыганов — Борис лишь смотрит тяжёлым тупым взглядом на девчонку Ирку, такую же противную, как большинство девчонок возраста выдуманной Набоковым роковой Лолиты. Но Борис проводит её на карантинный корабль, селит в одну каюту с сыном и строит планы увезти свою зазнобу в Москву… Приходится доблестному Григорию Иосифовичу отправляться к парализованному деду-соседу на тяжёлые разборки.
А при чём тут Одесса, почему не Киев, не Ялта и так далее, спросите вы, а я вздохну. Одесса немножко ни при чём. Как известно, снимать кино, чьё действие отстоит от нашего времени на тридцать и более лет, в крупных городах России и Украины практически невозможно. Старую Москву в «Статском советнике» снимали в Твери, и «Одессу» нашли не в Одессе — часть выстроили на студии, часть подсняли на южном побережье Краснодарского края. Стеклопакеты и спутниковые антенны принципиально изменили облик поселений. Так что реальная Одесса для исторических стилизаций непригодна. Но ведь остался — вроде бы ещё остался? — одесский «миф», жемчужина в ожерелье русских советских мифов о блаженных солнечных краях, населённых светлыми гостеприимными людьми (миф Грузии, миф Армении). С мифом Одессы в «Одессе» тоже нелады.