лавным образом потому, что мы не устаём снова и снова выбирать этот ад.
Так в чём же состоит альтернатива? Как человеку смириться со своей отчуждённостью, жить в этом мире и находить в нём хоть какой-то смысл? Бо́льшая часть работы Данна направлена на решение именно этой дилеммы. Но всё же ясно, что полученные ответы принадлежат только ему и не предназначены в качестве общих рекомендаций. Он презирает пророков, педагогов, демагогов, проповедников и политиков. Что касается его собственного отчуждения, он с готовностью признается, что держит метафоры в опасной близости к самодовольству, спрятанному под каблуком его ботинка («Узнал, что авиакомпании будут выявлять потенциальных угонщиков самолётов по психологическому профилю»), и тем не менее пишет: «Они хотели, чтобы я сказал правду, я ответил, что жил среди них долгие годы, как шпион, но всё, чего я хотел, заключалось в любви» («Чего они хотели»). В целом Данн нашёл свой путь в окрестностях любви – любви к друзьям, хорошей выпивке, баскетболисту, который забрасывает мяч в кольцо, к абсурдности напыщенного, к иронии, извращённости, неожиданностям и переменам и, самое главное, к самому сокровенному, в чём только мог признаться мужчина: «Я люблю само материальное тело, созданное для того, чтобы сносить неудачи, и разум, беспомощный разум, который так часто вынужден думать о них». Разве, кроме, пожалуй, Йейтса, который считал, что «человек влюблён и любит то, что исчезает. Что здесь ещё сказать?», кто-то ещё мог дать более лаконичное определение нашего нынешнего состояния? Получив два подарка – жизнь и осознание её драгоценной быстротечности, – мы должны ответить за две вещи: жизнь, прожитую в полной мере, и жизнь, от которой в итоге отказались. А пока наша задача – использовать лишь ветхие инструменты, которые не слишком годятся для работы. Мы «обречены на неудачу», но вынуждены размышлять над её хитросплетениями. И снова Йейтс напоминает нам, что из ссоры с другими вырастает риторика, а из ссоры с самими собой расцветает поэзия или, возможно, честная психология. Созданный для поражений, но вынужденный сокрушаться – разве можно найти лучшее определение для внутреннего раскола, для невроза, которому мы служим? Из таких руин может родиться только творчество, которое смягчает и облагораживает наши страдания, ведя от простой патетики к подлинной трагедии.
Р. М. Рильке предположил, что призвание поэта в глубине души – восхвалять. Восхвалять то, что есть; восхвалять чудо и ужас мира. В стихотворении «Среди ангелов» Данн изображает метафорического ангела-хранителя, которого можно рассматривать как личность и миссию самого поэта:
…задержавшись надолго, пытаясь жить,
вопреки отчаянию он верит, ему нужно
верить,
что все его деяния пускают корни
глубоко под кожу этого мира.
Эта надежда возникает не из высокомерия. Веря, творческая душа делает бесценный вклад в разобщённый мир, мир, в котором поэзия, как заметила Эдна Сент-Винсент Миллей, не строит мостов и не сращивает сломанные кости, но всё же может питать душу. А без внимания к душе мы страдаем, болеем и умираем задолго до того, как наступит смертный час. Рильке говорил о поэте как о «пчеле Невидимого», Эзра Паунд называл поэта «антенной рода человеческого», а для Данна сопровождающий его гул – это звук Dasein, или да́зайн («бытие» Sein + «здесь» da), который врывается в мир и бурлит в наших венах. Это те же резонансные энергии, которые движут звёздами и когда-то собрали в созвездия мифы наших предков.
«Миф» Данна для обедневшего мифами времени состоит в том, что сейчас мы находимся среди ангелов, и их древнее предназначение, как это ни абсурдно, становится нашим.
Среди ангелов на земле,
абсурдно среди ангелов, я
пытаюсь идти верным курсом
по компромиссному пути с оттенком блюза…
В каком бы блеске ни воплощались боги древности, когда один из Них является перед Данном в «Танце с Богом», его наряд уже изрядно потрепало время, но он по-прежнему говорит загадками, запутывает и неизменно исчезает: «Тогда он ушёл, не поблагодарив, не подав никакого знака, что что-то почувствовал кроме земного мгновения…» («Танец с Богом»). А говорящий остаётся растерянный, озадаченный, полностью осознающий, что он, как выразился Йейтс, «болен желанием и привязан к умирающему животному».
Данн признаёт абсурдность настоящего момента, которым мы наделены. Когда Камю заметил, что жизнь имеет смысл именно потому, что она абсурдна, он, как мне показалось, утверждал, что любой «смысл», предлагаемый нам, – это чья-то чужая посылка, и не обязательно наша. Нашу же надлежит собрать воедино ценой экзистенциального бунта в нашей безнадёжной, обречённой на вымирание, но светлой передышке между великими мистериями. И Камю, и Данн обратились к Сизифу как к прототипу этого парадокса. Когда он принимает решение закатить предначертанный судьбой камень на предначертанный судьбой холм затем, чтобы лишь скатиться назад по предначертанному судьбой пути, он отнимает у богов их ужасную независимость, а вместе с ней и некоторую долю духовной свободы. В этот момент Данн представляет, как:
Боги тяжело откинулись
в своих небесных креслах, и Сизиф почувствовал,
что отобрал у них что-то,
став сильнее, чем когда-либо прежде.
Как художник, пребывающий посреди Сизифовой стези, именуемой жизнью, Данн озвучивает последнее пожелание к человечеству:
Я пытался
расчистить для нас в конце века местечко
от осколков. Приляг,
скажи, что тебе нужно.
Здесь прелесть может уживаться
с неудачей, и ничто не завершено,
мне нравится, как мы идём дальше.
Итак, сейчас мы здесь, а потом нас здесь не будет… а пока мы идём дальше. В книге «Идущий свет: эссе и мемуары» Данн одобрительно цитирует своего современника, поэта Стэнли Кьюница: «Я мечтаю об искусстве настолько прозрачном, чтобы сквозь него можно было увидеть мир».
В этом заключается достижение Данна: призма, через которую мы видим самих себя, которая на мгновение проясняет нелепости и неясности текущего момента и с которой – через связующие нити искусства – мы входим в резонанс с гулом, скрытым под поверхностью. Стихи Данна – это безмолвное обращение к тайне и откровенная исповедь о том, что даже мы можем время от времени испытывать невидимую поддержку.
Глава десятаяВнутренние ресурсы
Мгновение – это не атом времени, но атом вечности.
Это напоминание о том, что природа или Божественное наделили нас врождёнными ресурсами не только для выживания, но и для того, чтобы мы постепенно могли стать полноправными хозяевами своей жизни и добавили свою крошечную деталь к великой мозаике бытия.
Мы несём в себе энтеле́хию, цель и конечный результат (telos), к которому стремится наша психика. Но как мы узнаём, и довольно рано, жизненные обстоятельства со временем заглушают этот зов дерзанья и неведомой дороги. Из всех травм, которые на нас обрушиваются, без сомнения, самая прискорбная – это потеря связи с внутренним источником. Только в моменты одиночества или во снах нам иногда удаётся снова испытать мимолётное ощущение этой изначальной связи. Более двух столетий назад к Вордсворту пришло, и, должно быть, интуитивно, понимание вертикального времени (кайро́са – трансцендентального перехода линейного времени в царство безвременья, которое отличается от медленного течения сменяющих друг друга дней, вдохов и выдохов хро́носа). Это на мгновение приоткрывшееся окно в детство вернуло его к тому, что когда-то было, но чего больше нет. Среди красот Озёрного края на северо-западе Англии в стихотворении «Прелюдия» он пишет:
Когда, надолго разлучившись с лучшей
Стороной своей под грохот мира, в изнеможении
Пресытились суетой и наслаждениями,
Мы превозносим милосердие и ласку Одиночества!
Немногим позже его земляк Мэттью Арнольд тоже различил присутствие «другого» внутри. В стихотворении «Погребённая жизнь» он пишет:
…часто в толчее на дорогах мира,
посреди горячих разногласий
Возникает невыразимое желание
Постичь смысл нашей погребённой жизни,
Жажда потратить свой огонь и неуёмную силу
на поиск истинного, изначального истока,
Стремление разгадать
загадку сердца, отчаянно мятущегося
глубоко в груди, – познать,
Откуда жизнь пришла и куда она идёт.
А вслед за ним американский поэт Уильям Стаффорд пришёл к заключению, которое выразил в стихотворении «Как оно есть»:
Ты следуешь за путеводной нитью.
Она протянута сквозь
мир изменчивый. Но сама остаётся неизменной.
Люди гадают, куда тебя влечёт.
Ты должен рассказать им про нить[27].
Он добавляет, что, пока мы держимся за эту нить, мы не собьёмся с пути. Все хорошее и ужасное случится так, как предначертано, и что бы мы ни делали, это не избавит нас от страданий и смерти, но всё же он предостерегает нас: «Никогда не отпускайте нить».
Основная идея, заложенная в этих примерах, ясна: в каждом из нас есть нечто, некое присутствие, некий интеллект, некая мудрость, которые превосходят ограничения нашего эго. Юнг идёт ещё дальше и олицетворяет Другого в следующем отрывке:
В каждом из нас живёт Другой, которого мы не знаем. Он обращается к нам во сне и рассказывает, насколько иначе он видит нас по сравнению с тем, как мы видим себя сами. Поэтому, когда мы оказываемся в трудной безвыходной ситуации, он иногда может зажечь свет, который радикально меняет наше отношение – то самое отношение, которое привело нас в трудную ситуацию