Мы отрекаемся от всего, что противоречит нашим ценностям или угрожает идеалам эго, за счёт проецирования собственных отвергнутых качеств на других. «У Кассия сухой и тощий вид, а всё от дум: такой народ опасен»[13]. Мы открещиваемся от собственных тайных мыслей. Юнг филигранно описал, как мы проецируем на других Тень – те части своей личности или группы, которые наше сознание считает пугающими и идущими вразрез с желаниями. Как верно подметил Христос: я вижу соринку в глазу брата своего, но не замечаю бревна в своём глазу. В совокупности это проецируемое отречение привело к фанатизму, расизму, сексизму и насилию, которые раздирают нашу историю. Только когда инаковость Другого проглядывает сквозь брешь в нашей проекции, у нас появляется шанс увидеть его в истинном свете: перед нами собрат, личность, человек менее ужасный, чем мы сами. Работать с Тенью решаются редко, потому что это занятие требует обратить сознание на то, чего мы пытаемся избежать, поэтому теневые проекции стараются не рассматривать. Наш мир раздирают проекции Тени – это происходит сейчас и так было всегда. Очень тяжело отыскать подходящее пространство, где мы могли бы встретиться со своими недругами и воспринять их такими, каковы они есть, отбросив навязанные Тенью заблуждения. Учитывая, что проекции берут начало в бессознательных защитных приёмах, человеку проще оставаться в трясине невежества, предпочитая её комфорт необходимости допускать предосудительное в себе самом.
Когда мы размышляем о своих болезнях и расстройствах и о том, как массовая культура предлагает их лечить, то обнаруживаем, что единственный сколько-нибудь существенный вклад массовой культуры в улучшение ситуации – это создание назойливого, отвлекающего, притупляющего чувства гула. Куда бы мы ни пошли, нас всюду оглушает шум, блеск новых вещей и неисчислимые соблазны что-нибудь купить – не важно что. Сегодня люди считают друзей по количеству подписчиков в социальных сетях, их ценности витают в воздухе лёгкой пыльцой, готовые приклеиться к любой усладе, их философия проистекает из уст таких мудрецов, как семейство Кардашьян и других знаменитостей вроде Пэрис Хилтон. Последняя однажды выразила надежду на существование жизни после смерти, поскольку если бы её не существовало, то было бы очень, очень скучно. (Знаменитости прославлены единственно своей известностью. Им нет нужды добиваться чего-то большего, чем гротескные задницы, или изрекать нечто жизнеутверждающее.) Если утолить тревогу помогает отвлечение и притупление чувств, то зачем нам разбираться с тем, чего мы пытаемся избегать? Зачем нам искать ответы на извечные вопросы: кто я, зачем я здесь, на что я должен потратить свою жизнь? Если Сократ, который сказал, что неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы её жить, был прав, что же нам делать со множеством душ, которые, придя на землю, ни разу не задумывались над вопросами, которые придают жизни вкус и интерес? И что нам делать с культурой, которая поощряет сонное оцепенение души? Такая культура ятрогенна, то есть обеспечивает ухудшение состояния, а не выздоровление, и в этом заключается проблема.
Последней стратегией избегания является диссоциация. В крайнем проявлении избегание жизненных трудностей выливается в диссоциативное расстройство личности. В действительно травмирующих обстоятельствах, как выразился мой коллега Дон Калшед, эта крайняя мера демонстрирует изощрённые попытки самости обеспечить выживание духа. Рано или поздно всё, чего мы избегаем, появится у нас на пороге. Как красноречиво по этому поводу выразился Юнг, подавляемое имеет склонность проявляться тем или иным способом в нашей жизни, и мы называем это судьбой. Мы, сами того не ведая, сеем семена своей будущей судьбы.
Следующую линию обороны за избеганием образует повиновение натиску Другого. «Иди на уступки», «Дай им всё, что они хотят, и они от тебя отстанут!» – так мы увещеваем себя. Мы срослись с этой установкой, которую ежедневно подкрепляло зависимое положение, которого невозможно избежать в детстве. Она делает людей инфантильными, вынуждает их бежать к «мудрецам» и спрашивать, как поступить, или ещё лучше – просить решить проблему за них. Редко кто готов признать свою зависимость, но она проявляется в моменты кризиса, испытаний, поражения, утраты и разочарования. Гораздо большему количеству людей удаётся признать некую меру, которую сегодня называют созависимостью. Согласно правилам созависимости, Другой всегда сильнее. Он расстроится, если мы ослушаемся его. Другой имеет больше прав, чем мы. К тому же это ведь не у нас проблемы с зависимостью, не так ли? Созависимость – это ещё одно наследие ранних установок о силе окружающего мира и о собственной слабости перед лицом этой силы.
Со временем созависимая личность теряет связь с мудростью и руководством самости. В худшем случае она становится психическим хамелеоном, который меняет окраску в зависимости от обстановки, в которой находится. Американская психиатрическая ассоциация какое-то время подумывала включить созависимость в «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», библию современной диагностики. Но страховые компании выступили против этого предложения, – как будто их голос должен учитываться при решении таких важных вопросов! – и Ассоциация отказалась от своей идеи, потому что если какой-либо диагноз можно поставить подавляющему большинству представителей той или иной культуры, то эту особенность уже нельзя считать болезнью, патологией. Вылечиться от созависимости невероятно сложно, потому что она представляет собой рефлекторную реакцию на раздражитель. Но каждый из нас должен постараться перестать непроизвольно реагировать, должен научиться обращаться к своим чувствам и суждениям, на которые мы имеем полное право, и поступать в соответствии со своими интересами. По этой причине я иногда называю себя «выздоравливающий Славный парень». С детства нас всех учили быть очень, очень хорошими. Такая бессознательная «приятность» – это патологическая потеря связи со своей душой, а в этом нет ничего хорошего. Антиподом бессознательной приятности выступают аутентичность и целостность личности.
Третий категорический ответ на подавляющее величие окружающего мира и собственной ничтожности в сравнении с ним требует демонстрации власти. В самой пошлой форме она проявляется, когда один человек убивает другого из-за неповиновения. Внутри каждого диктатора сидит напуганный, забитый ребёнок, ослеплённый желанием компенсации. У каждого из нас бывают минуты, когда комплекс власти берёт верх и заставляет совершать поступки, о которых мы потом жалеем, – впрочем, если утруждаем себя анализировать и взвешивать последствия. Разве бывают отношения без силы? Сила как таковая не представляет собой проблемы. Сила – это энергия, которая помогает нам решать жизненные задачи. Сила, обратившаяся в комплекс, становится слепой, неразумной, жестокой и неспособной к анализу. Всякий раз, когда мы чувствуем себя наиболее слабыми, наиболее уязвимыми, наиболее смущёнными, комплекс силы проявляется с наибольшей вероятностью. Когда человек чувствует себя бесправным, он прибегает к пассивно-агрессивным стратегиям. Например, начинает контролировать другого путём изощрённого саботажа: «Ты не выполняешь взятых на себя обязательств», «Ты постоянно опаздываешь», «Ты негативно влияешь на ситуацию» и тому подобное. Пассивно-агрессивное поведение всё равно демонстрирует агрессию. Это сила слабых, которая иногда бывает губительной.
Разумеется, существуют доброкачественные формы комплекса власти, и наша попытка установить диалог, чтобы научиться друг у друга новому, – одна из них. Мы учимся, путешествуем, собираем информацию – словом, делаем всё, чтобы расчистить для себя пространство на этой суматошной перевалочной базе, которую мы называем жизнью. Такие инструменты, как воля, медитация, трактование сновидений, посещение семинаров и курсов, книги и тому подобное, представляют собой русла для конструктивного направления власти.
Каждая из этих стратегий – избегание, повиновение, власть – время от времени даёт о себе знать. Более того, нам необходимо пронаблюдать, как каждый из этих шаблонов функционирует в разных областях нашей жизни. Даже относительно психически здоровые люди должны смотреть на себя со стороны и исправлять или модифицировать своё поведение. Мы называем их «здоровые невротики». Но существуют и те, кто по причине отягощённой биохимической наследственности или, что встречается чаще, всепоглощающего травматического опыта не могут поступать иначе, кроме как де-факто служить этим стратегиям. Эти обстоятельства мы называем «расстройства личности», которые с большим трудом поддаются лечению и коррекции. Такое впечатление, что вся жизнь этих людей сконцентрирована вокруг стратегии защиты и им нечего рассчитывать на освобождение от этой стальной хватки.
Отвержение
Ещё одну экзистенциальную тревогу представляет собой отвержение. При появлении на свет, в самом своём уязвимом состоянии, без защиты и заботы Другого мы попросту погибли бы. Даже во взрослой жизни радикальное отвержение, как в случае с отбыванием наказания в одиночной камере, приводит к развитию «анаклитической депрессии». Человек – существо социальное, и без общения, прикосновения, человеческого взаимодействия в какой-либо форме системы нашего организма дают сбой, что приводит к обездвиживанию, заболеваниям физического тела и душевным недугам. Некоторые считают, что наша потребность в Другом навсегда остаётся неудовлетворённой и какая-то часть нашей личности будет неизменно ощущать себя покинутой и забытой. Однако многим в большинстве случаев удаётся с этим справиться. Последняя пандемия, несомненно, из-за изоляции довела людей до отчаяния. В настоящее время в нескольких странах даже введены должности на уровне кабинета министров, отвечающие за решение проблем одиночества в обществе. Но большинство из нас справляется с недостаточным проявлением чего бы то ни было в своей жизни с помощью трёх основных реакций, по аналогии с реакциями на угрозу подавления.