…как пре-кра-аа-сен этот ми-ир, па-сма-три-и… —
глумилась банка. Судя по всему, это и был транзистор.
— Передачи… — со слезами на глазах шепнул Перстков. — Передачи продолжаются… Значит, в городе всё по-прежнему…
— Или кассеты крутятся, а операторы поразбежались, — негромко добавил Григорий.
— Мы передавали эстрадные песни, — сообщила банка голосом Вали Потапова, диктора местного радио, и замолчала. Опять, видно, что-то там внутри расконтачилось…
Николай зачем-то перевернул лежащий на столе кусок картона.
На картоне был изображён человек с двумя профилями.
— Это он меня вчера, — пояснил Григорий, увидев рисунок.
— И портрет тоже… — с тоской проговорил Николай.
— А что портрет? — не понял Чуский.
— Портрет, говорю, тоже изменился…
Актёр отобрал у поэта картон, всмотрелся.
— Да нет, — с досадой бросил он. — Портрет как раз не изменился.
— Он что, и раньше такой был?
Они уставились друг на друга. Затем Чуский стремительно шагнул к задрапированной картине в углу и сорвал простынку.
У Персткова вырвался нечленораздельный вскрик. На холсте над распластанным коттеджем № 8 розовел скворечник, похожий на витую раковину.
И Николай вспомнил: на городской выставке молодых художников — вот где он видел уже и произрастающие в изобилии глаза, и развёртки домов, и лиловые асимметричные лица на портретах… Мир изменился по Сидорову? Что за чушь!
— Не понимаю… — слабо проговорил Чуский. — Да что он, Господь Бог, чёрт его дери?..
— Записка, Гриша! — закричал Перстков. — Смотри, записка!
Они осторожно вытянули из-под банки с фосфоресцирующими клешнями белоснежный обрезок ватмана, на котором фломастером было начертано: «Гриша! Я на пленэре. Если проснёшься и будешь меня искать, ищи за территорией».
Ниже привольно раскинулась иероглифически сложная подпись Фёдора Сидорова.
Штакетник выродился в плетень и оборвался в полутора метрах от воды. Поэт и актёр спрыгнули на лиловый бережок и выбрались за территорию турбазы.
Взбежав на первый пригорок, Чуский оглянулся. Из обмелевшего пруда пыталась вылезти на песок маленькая трёхголовая рептилия.
— Ну конечно, Федька, с-сукин сын! — взревел актёр, выбросив массивную длань в сторону озера. — Авангардист доморощенный! Его манера… — Он ещё раз посмотрел на беспомощно барахтающуюся рептилию и ворчливо заметил: — А ящерицу он у Босха спёр…
Честно говоря, Персткова ни в малейшей степени не занимало, кто там что у кого спёр — Сидоров у какого-то Босха или Босх у Сидорова. Несомненно, они приближались к эпицентру. Окрестность обновлялась с каждым шагом, пейзажи так и листались. Вскоре путники почувствовали головокружение, вынуждены были замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться.
— Может, вернёмся? — сипло спросил Николай. — Заблудимся ведь…
— Я тебе вернусь! — пригрозил Чуский, темнея на глазах. — Ты у меня заблудишься! Ну-ка!..
И они пошли напролом. Мир словно взбурлил: линии прыгали, краски вспыхивали и меркли, предметы гримасничали. Перстков не выдержал и зажмурился. Шагов пять Григорий тащил его за руку, потом бросил. Николай открыл глаза. Пейзаж был устойчив. Они находились в эпицентре.
Посреди идиллической, в меру искажённой полянки за мольбертом стоял вполне узнаваемый Фёдор Сидоров. Хищное пронзительное око художника стремилось то к изображаемому объекту, то к холсту, увлекая за собой скулу и надбровье. Другое око — голубенькое, наивное — было едва намечено и как бы необязательно.
Поражала также рука, держащая кисть, — сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень.
В остальном же Фёдор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз.
Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулёзно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру.
Актёр и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Фёдор — весь в работе — рассеянно глянул на них:
— Привет, мужики! Меня ищете?
— Тебя! — многообещающе пробасил Григорий.
Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблёскивающее синее око Фёдора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова.
— Мужики! — обретя дар речи, проговорил художник. — Что это с вами?
— Он спрашивает! — загремел Григорий, но Фёдор уже ничего не слышал.
Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник заворожённо оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, чёрное небо над светлым прудом…
— Не прикидывайся! — закричал Перстков. — Твоя работа, твоя!
Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю.
— Ай, как найдено!.. — еле слышно выдохнул художник. — Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но именно так я его и видел!
— Так?! — страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык. — Вот так, да?!
Угодил в яремную ямку, закашлялся.
Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Фёдора, и тонкое чутьё художника подсказало тому, что сейчас его будут бить.
— Мужики, вы сошли с ума! — вскричал он, прячась за мольберт. — Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу?
Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит:
— …плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!..
Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ёжика.
Так что был резон в словах Сидорова, был.
— Хотя… — ошеломлённо сказал художник. — Почему, собственно, не под силу?..
— Ты что с турбазой сделал, шизофреник?.. — просипел Перстков, держась за горло.
Синее око Фёдора мистически вспыхнуло.
— Мужики, — сказал он, — есть гипотеза. — И далее с трепетом: — Что, если ви`дение мира — условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким, и только таким. Принято, понимаете? Но художник… Художник всё видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле…
Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте — мудрые вещи мужик говорит.
— …И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!..
Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом — чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Фёдор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актёр шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску.
— Да вы кто такой будете, Феденька? — бурно дыша, проговорил он. — Врубель — не повлиял! Сикейрос — не повлиял! Фёдор повлиял! Сидоров!
— А это? — Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун.
— Да здесь же ничего на месте не стоит! — К Персткову вернулся голос. — Шаг шагнёшь — всё другим делается!
— Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения — иная картина!
— Неправда!
— Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю!
— А ну, тихо вы! — дьяконски гаркнул Чуский. — Подумать дайте!..
Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто:
— Ты полагаешь, это надолго?
Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив:
— Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал…
В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились.
— Гри-ша! — приплясывая, завопил он. — Кому ты поверил? На слух-то мир — прежний! На ощупь — прежний.
Похожий на ёжика глаз встревоженно уставился с тропинки на Фёдора. Тот задумался, но лишь на секунду.
— Не всё же сразу, — резонно возразил он. — Сначала, видимо, должно приспособиться зрение…
Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака.
— …потом — слух, ну и в последнюю очередь — осяза…
— Врёшь!! — исступлённо закричал Перстков.
Он прыгнул вперёд, и его лёгкий кулачок, описав дугу, непрофессионально ударился в округлую скулу художника.
Небо шарахнулось от земли и стало насыщенно-синим. Берёзы побледнели. Линия штакетника распрямилась.
— У-у-у!.. — с ненавистью взвыл Перстков, опуская пятку на праздно лежащий посреди тропинки глаз.
В следующий миг поэт уже прыгал на одной ножке. Осязание говорило, что в босую подошву вонзился крепкий, прокалённый на солнце заволжский репей. Николай вырвал его, хотел отшвырнуть…
Репей! Это был именно репей, а никакой не глаз! Николай стремительно обернулся и увидел, что у Григория Чуского снова всего один профиль. Синие домики за оградой выстроились по ранжиру, как прежде. Чары развеялись! Колдовство кончилось!.. Или нет? Или ещё один шаг — и всё опять исказится?
Шаг… другой… третий…
— А-а-а! — демонски возопил Перстков. — Получил по морде? Ну и где он теперь, твой мир, а?!
Выражение лица Чуского непрерывно менялось, и Григорий делался похож то на левую, то на правую свою ипостась. Сидоров все ещё держался за скулу.
— Что? Ушибли, да? — пятясь, выкрикивал Перстков. — Синяк будет, да?.. Будет-будет, не сомневайся!.. Ты меня так видел? А я тебя так вижу!..