Такое впечатление, что этот телефон-автомат неоднократно побивали за что-то каменьями. Трубка была прикована к помятому корпусу крепкой короткой цепью. Как кружка к бачку, машинально отметил Калогéр.
Он опустил в чёрную прорезь две минуты жизни и набрал номер.
— Банк времени слушает, — незамедлительно отозвался любезный женский голос.
Калогер молчал.
— Банк времени слушает, — повторила женщина, не изменив интонации ни на йоту.
Калогер медленно опустил трубку на деформированный рычаг.
— Банк вре… — Голос оборвался, и в недрах автомата что-то негромко звякнуло. Две минуты жизни были потрачены впустую.
Ещё пару минут он потратил на бессмысленное стискивание трубки. Потом резко обернулся и обнаружил, что стоит лицом к лицу с ярко и безвкусно одетой женщиной, видимо ожидавшей конца разговора. Женщина смотрела на Калогера, чуть отшатнувшись и округлив глаза.
— Извините… — пробормотал он, сообразив, что напугал её своим неожиданным поворотом и перекошенным, надо полагать, лицом.
Он побрёл к набережной, и ветер, как прикладом, подталкивал его в спину. Глупо… Конечно, звонить туда не следовало. Но раз уж позвонил…
Да, раз уж позвонил, то будь добр — доведи дело до конца и выслушай неизменно любезный женский голос, который сообщит, что на банковском счете у вас, господин Калогер, в общей сложности где-то ещё два месяца жизни. Или около того…
Два месяца? Он остановился, чувствуя, как неодолимый ужас словно высасывает его изнутри: ещё миг — и хрупкая оболочка — всё, что осталось от Калогера, — схлопнется и косо опадёт на асфальт.
— Прекрати! — хрипло сказал он. — Ну!
Не сразу, но прекратилось. Да, вот так, оказывается…
«Успокоился? — с отвращением спросил он себя. — Утрись и следуй дальше…»
Два месяца… Невероятно. Последний раз он интересовался своими капиталами года три назад, сразу после развода, и у него тогда, помнится, оставалось ещё лет десять… Нет-нет, в этом надо разобраться… Ну, работал, конечно. Без роздыха. На износ. «Испепелённые», «Нигромант», «Медь звенящая» — что ни книга, то каторга… И всё равно: десять лет за три года? Невероятно…
День был ветреный. Улица являла собой подобие вытяжной трубы. Рядом с Калогером, шурша по асфальту, полз обрывок газеты, испятнанный клюквенным соком. Казалось, в городе идёт продувка: всё лишнее, всё отслужившее свой срок сметалось в сторону набережной.
И ещё знакомые, вспомнил он вдруг. Знакомые, незнакомые, полузнакомые… Пожиратели чужого времени… Ладно, Калогер, хватит. Какие, к дьяволу, десять лет! Давай о том, что есть.
Ну, допустим, два месяца. Дней десять сразу же откинь на квартплату. Жрать тоже что-то надо — ещё тридцать дней долой… Нет, двадцать. Хватит с тебя двадцати. Итого месяц. А «Слепые поводыри» — это страниц триста как минимум…
У табачного киоска Калогер задержался (испятнанная клюквенным соком газета уползла дальше) и, уплатив полчаса, получил пачку «Жупела» и на десять минут сдачи. Кстати, о куреве. Курево — это ещё дня три, не меньше… С чем остаёшься, Калогер?
Он добрался до набережной и, расслабленно опустившись на скамью, стал смотреть, как на том берегу бурлят подобно расплавленному олову серебристые тополя.
Подумать только, а ведь есть среди пишущей братии люди, всерьёз уверяющие, что зарабатывают времени больше, чем тратят… Врут, собачьи дети! Больше, чем тратишь, не заработаешь. Как ни крути, а рано или поздно время кончается…
Прикуривая, Калогер обратил внимание, что возле гранитной вазы стоит и смотрит на него та самая женщина, с которой он столкнулся у телефона-автомата. Так… Выпученные глаза, намечающийся зобик — видимо, базедова болезнь, а никакой не испуг, как ему показалось вначале. Вялые, равнодушно сложенные губы, нос — клювом. Одета в супермодный бесформенный балахон, состроченный из цветных клиньев.
«Ну вот и стервятники, — беспомощно подумал он. — Знакомые, незнакомые, полузнакомые… Почуяли. Последний автограф Калогера… Ах, дьявол, сейчас ведь подойдёт!..»
Не сводя с него глаз, женщина двинулась к скамье — осторожно, словно крадучись. Яркое лоскутное оперение встрёпано ветром; всё, что может бренчать, — бренчит: серьги, браслеты, цепочки. Богема, надо полагать.
— Вы — Калогер?
Голос хрипловатый, вроде прокуренный. Да, скорее всего, богема. Калогер с трудом разомкнул спёкшиеся на ветру губы:
— Чем обязан?
— Спасибо вам за «Медь звенящую».
Фраза была, несомненно, подготовлена заранее, не раз отрепетирована и повторена.
«Господи! — в страхе подумал Калогер. — И эти два месяца они тоже растащат. Они ничего мне не оставят. По часу, по минутке…»
— А где это вы могли прочесть «Медь звенящую»? — скрипуче осведомился он.
— Это не важно, — сказала женщина. — Вы разрешите?
Она присела рядом. Калогер посмотрел на неё с ненавистью.
— «Медь звенящая»!.. — Она говорила, явно волнуясь, и всё же речь её, включая восклицания, звучала предательски заученно. — Это — прочесть и умереть! Так осмелятся писать лет через десять!..
Голос её несколько раз сорвался, и, надо заметить, превизгливо. Ещё и истеричка вдобавок. Лет через десять… Дура ты, дура! Да на кой они мне чёрт, эти твои десять лет? Это моя беда, несчастье моё — набредать на темы, которые будут разрешены лет через десять.
— Я завидую вам, — сказала она. — Господи, как я вам завидую! Понимаете, я тоже пробовала писать, и не раз…
Калогер вздрогнул. Распушив оперение, клювастый стервятник смотрел на него немигающими выпуклыми глазами. Нет, рукописи, слава богу, у неё в руках не было. Хотя под таким балахоном можно спрятать всё, что угодно, в том числе и рукопись.
Женщина поспешно отвела взгляд.
— Я, наверное, проклята, — горестно распустив вялые губы, призналась она ни с того ни с сего. — Время уходит, уходит… И — ничего. Ни-че-го…
Ветер норовил доносить до Калогера её обесцвеченные космы, обдавая резким запахом духов.
— Вы короче можете? — процедил он, невольно задержав дыхание.
— Короче… — Словно испытывая его терпение, она замолчала, нацелив свой тонкий с горбинкой клюв куда-то вдаль. — Значит так… Короче… В общем, я намерена перевести на ваш счёт два года.
Ветер взвизгнул, обрезавшись об острую жесть фонаря, и оборвался. Секунды три было совсем тихо. Тополя за рекой бурлили теперь как бы сами по себе.
Калогер выпрямился:
— Да вы что, девонька, в своём уме?!
— Ну вот… — беспомощно сказала она. — Я так и знала…
— Что вы знали? — Голос Калогера стал резок до пронзительности. — Что вы знали?! За кого же вы меня принимаете, если могли мне предложить…
— Да поймите же! — чуть ли не заламывая руки, умоляюще перебила она. — Я всё растрачу. Понимаете? Уже растратила!.. Так почему же я не могу спасти хотя бы эти два года?.. Ну хорошо, давайте так: я вам — время, а вы…
— А я?
— Ну, я не знаю… Ну… — Она смешалась окончательно. — Книжку надпишете…
— С благодарностью за два года? — бешено щурясь, уточнил он.
— Нет, — поспешно сказала она. — Нет-нет… То есть…
Запуталась и испуганно умолкла, больше похожая теперь на больного воробья, нежели на стервятника. Ветер гнал по набережной пыль и обрывки бумаги.
— О ч-чёрт! — сказал Калогер. — Да как вам это вообще в голову пришло?
— А!.. — Она раздражённо дёрнула плечом. — Сначала у меня пили, потом у знакомых… А потом вдруг такая тоска!.. Жить не хочется…
— Сколько у вас там ещё на счете?
Она с надеждой вскинула голову.
— Много, — сказала она. — Честное слово, много…
— Много… — повторил он и усмехнулся через силу. — Вы и заметить не успеете, как оно разлетится в прах, это ваше «много». И вот когда у вас останется два месяца…
Её глаза полезли из орбит окончательно.
— У вас осталось два месяца? — в ужасе переспросила она, и Калогер мысленно обругал себя последними словами.
— Я сказал: к примеру, — сухо пояснил он. — Так вот, когда у вас останется, к примеру, два месяца… Тогда вы вспомните о своём подарке.
— Нет, — сказала она.
— Вспомните-вспомните, — холодно бросил Калогер. — Можете мне поверить.
Она помотала головой, потом задумалась.
— Нет… — сказала она наконец. — Не вспомню…
— Послушайте! — Калогер вскочил. От его ледяной назидательности не осталось следа. — Вы или сумасшедшая, или…
Она подалась вперёд, тоже собираясь встать, но Калогер шарахнулся и, ускоряя шаг, бросился прочь от скамьи. Всё это очень напоминало бегство.
Собственно, это и было — бегство.
Что жизнь растрачена дотла, Калогер понял ещё утром. Отключился телефон. Первый признак надвигающегося банкротства — когда вокруг тебя один за другим начинают отмирать предметы: телевизор, кондиционер… Всё, что в твоём положении — роскошь.
Он запер дверь, наглухо отгородившись ею от знакомых, незнакомых, полузнакомых, и подошёл к столу. После разговора на набережной вопрос со «Слепыми поводырями» решился сам собой: он будет работать. Он будет работать над ними так, словно впереди у него добрая сотня лет, — не торопясь, отшлифовывая абзац за абзацем. Пока не кончится время.
Итак, «Поводыри»… Обширный кабинет. Рабочая роскошь: портьеры, старинные кресла, стол, две стены книг. А вот и наследник этой роскоши, в которую всажено несколько жизней — отца, деда, прадеда… Лидер. Зеленоватые насмешливые глаза, мягкая просторная куртка. Молод, слегка сутул. Вид имеет язвительно-беззаботный, как будто дело уже в шляпе и беспокоиться не о чем. Хотя всё, конечно, не так, и первая его забота — удержать в узде остальных заговорщиков, которые уже сейчас тянут в разные стороны и уже сейчас норовят перегрызться между собой. Вот они, все пятеро, — расположились в креслах и ждут шестого, самого ненадёжного. Отсюда они начнут мостить благими намерениями дорогу в ад, отсюда бросятся они спасать чужой неведомый мир и в результате погубят его… Сейчас мурлыкнет дверной сигнал, все шевельнутся и лидер скажет с облегчением: «Ну вот и он… А вы боялись…»