— Что?! Царапина?! — ахнула жена, застав его однажды за таким занятием.
— Если бы!.. — хмуро отозвался он. — Слушай, ты лицо видишь?
— Чьё?
— Да вот, на дверце…
— А ну, смотри на меня! — скомандовала жена, и он нехотя выполнил приказание. — Ну ясно! — зловеще констатировала она. — Сначала башка поворачивается, а потом уже глаза приходят. Успел?
— Да трезвый я, Маш! Ну вот сама смотри: глаза, нос…
Жена по-совиному уставилась на дверцу, потом оглянулась на мужа и постучала себя согнутым пальцем повыше виска. Голову она при этом склонила набок, чтобы удобнее было стучать…
И что хуже всего — дверца эта располагалась впритык к нише с телевизором. Вечера стали пыткой. Не поймёшь, кто кого смотрит… Конечно, если дверцу открыть, лицо бы исчезло, но у жены там, помимо всего прочего, хранились кольца, и секция запиралась на ключ…
А рисунок с каждым днём становился всё резче, яснее. Колдун — смотрел. Мало того — хаотически разбросанные пятна и полосы вокруг его древнего сурового лика начали вдруг помаленьку складываться в нечто определённое. Натуральный шпон обретал глубину. Мерещились вдали какие-то замшелые покосившиеся идолы, и угадывалась мрачная сказочная страна, а светлое разлапое пятно в древесине превращалось в жемчужный туман над еле просвечивающим озером.
— Маш… — отважился он наконец. — А может, продать нам её, а?
— Квакнулся? — перехваченным горлом прошипела она, расширив глаза, пожалуй пострашнее, чем у того, на дверце.
Ей-то что?.. Не видела она там никакого лица, хоть расшибись!
Вскоре пошли признаки нервного расстройства.
— Что ж ты пялишься, гад? — говорил он в сердцах импортной стенке. — Чего тебе от меня надо? Не нравится, как живу, да?.. Да уж наверное, получше тебя!
Колдун, понятное дело, молчал. Зато стал сниться по ночам. Раздвигались стены, и тёмная высокая фигура вступала в комнату, а за спиной у неё мерцали в сумерках озёра, и плавал над ними туман, и доносились издали всплески и тихий русалочий смех… И каждый раз он каким-то чудом заставлял себя проснуться за секунду до того, как с насмешливо шевельнувшихся губ колдуна сорвётся простое и страшное слово, после которого уже ничего не поправишь…
— Сволочь Прибабах… — бормотал он, подставляя голову под струю холодной воды в ванной. — И чёрт меня тогда дёрнул…
Лекарство от наваждения нашлось неожиданно. Выяснилось вдруг, что после третьей рюмки суровое древнее лицо само собой распадается на бессмысленные разводы и полосы — и снова перед тобой честная простая дверца с облицовкой из натурального шпона. И смотри себе телевизор сколько влезет — никто не следит, никто не мешает… К концу недели, однако, он заметил, что лицо пропадает уже не после третьей, а лишь после четвёртой-пятой рюмки…
Запой пресекла жена. Разув в очередной раз супруга и потрясая туфлей перед самой его физиономией, она всерьёз пригрозила, что отправит на лечение.
Он бросил пить и весь день ходил тихий, пришибленный, искательно поглядывая на дверцу. Если от кошмара невозможно избавиться, то с ним надо хотя бы примириться. Вскоре он обнаружил, что за время его запоя колдун сильно подобрел. И смотрел по-другому: не жестоко, а как-то… искушающе, что ли? Пошли, дескать… Русалки, то-сё… Гляди вон, красота какая! А то ведь так и будешь до гробовой доски рубли сшибать…
Заснул он почти спокойно.
А ночью кто-то тронул его за плечо, и он сел на постели, различая в полумраке тёмную высокую фигуру.
— Пошли, — внятно произнёс негромкий хрипловатый голос, и он послушно принялся одеваться, больше всего почему-то боясь разбудить жену.
Не справившись с дрожью, завязал как попало шнурки на туфлях и, беспомощно оглядевшись, пошёл за молчаливым высоким поводырем — туда, где мерцали сумерки и громоздились скалы, где над дорогой стояли, накренившись, резные, загадочно улыбающиеся идолы, а над русалочьими озёрами плавал жемчужный волшебный туман.
1989
Пещерные хроники
Виток спиралиПещерная хроника 001
Трудно сказать, кто первый заметил, что Миау (Сын Пантеры) уклоняется от поедания лишних соплеменников. Во всяком случае, не Хряп. Хряп (или Смертельный Удар) был вождём племени и узнавал обо всём в последнюю очередь. От Уввау (Сына Суки).
Так случилось и в этот раз.
— Брезгуешь? — хмуро осведомился Хряп.
— Нет, — вздохнул Миау. — Просто неэтично это.
По молодости лет он обожал изобретать разные слова.
— А неэтично — это как?
— Ну, нехорошо то есть…
Хряп задумался. Когда он съедал кого-нибудь, ему было этично. Иногда даже слишком этично, потому что кусок Хряпу доставался самый увесистый.
— Ну-ну… — уклончиво проворчал он, но спорить с Миау не стал.
А зря. Потому что вскоре ему донесли, что Сын Пантеры Миау отказался есть представителя враждебного племени.
— А этих-то почему неэтично?! — взревел Хряп.
— Тоже ведь люди, — объяснил Миау. — Мыслят, чувствуют… Жить хотят.
Хряп засопел, почесал надбровные дуги, но мер опять не принял. И события ждать не заставили. Через несколько дней Миау объявил себя вегетарианцем.
— Неэтично, — говорил он. — Мамонта есть нельзя. Он живой — он мыслит, он чувствует…
И лопнуло терпение Хряпа. Миау не был съеден лишь потому, что сильно исхудал за время диеты. Но из племени его изгнали.
Поселившись в зелёной лощинке, он выкапывал коренья и пробовал жевать листву. Жил голодно, но этично.
А вокруг лощинки уже шевелились кусты. Там скрывался Уввау (Сын Суки). Он ждал часа, когда вегетарианец ослабеет настолько, что можно будет безнаказанно поужинать за его счёт.
А Миау тем временем сделал ужасное открытие: растения тоже чувствуют! И возможно, мыслят! (Изгнанника угораздило набрести на стыдливую мимозу.)
Что ему теперь оставалось делать? Камни были несъедобны. И Миау решил принципиально умереть с голоду.
Он умирал с гордо поднятой головой. Три дня. На четвёртый день не выдержал — поймал Сукина Сына Уввау и плотно им позавтракал. Потом вернулся к сородичам и больше глупостями не занимался.
А через несколько лет, когда Хряпа забодало носорогом, стал вождём племени.
Вечное движениеПещерная хроника 002
Колесо изобрёл Миау. По малолетству. Из озорства. А нужды в колесе не было. Как, впрочем, и в вечном двигателе, частью которого оно являлось.
Хряпу изобретение не понравилось. Выйдя из пещеры, он долго смотрел на колесо исподлобья. Колесо вихляло и поскрипывало.
— Ты сделал?
— Я, — гордо ответил юный Сын Пантеры.
Хряп подошёл к ближайшему бурелому и, сопя, принялся вывёртывать из него бревно потяжелее.
— Э-э-э, осторожнее! — испугался Миау. — Он же ведь это… вечный!
О вечности Хряп понятия не имел. Наибольшая из четырёх цифр, которыми он мог оперировать, называлась «много-много». Поэтому вождь просто подошёл к колесу и вогнал в него бревно по самый комель.
Двигатель остановился и начал отсчитывать обороты про себя. Затем бревно с треском распалось, и один из обломков влетел Хряпу промеж глаз.
Миау скрывался в лесах несколько дней. Впоследствии ему приходилось делать это довольно часто — после каждой попытки Хряпа остановить колесо.
Когда же вождём стал сам Миау, на его покатые мощные плечи легло огромное множество забот, о которых он раньше и не подозревал, — в том числе и борьба с вечным двигателем. Но в отличие от Хряпа Сыну Пантеры был свойствен масштаб. Не размениваясь на мелочи, молодой вождь силами всего племени раскачал и сбросил на своё изобретение нависший над опушкой базальтовый утёс, которому бы ещё висеть и висеть.
Результат столкновения огромной массы камня с вечным движением был поистине катастрофичен. Даже сейчас, взглянув в телескоп на Луну, можно видеть следы катаклизма — гигантские кратеры, ибо осколки утёса разлетались с убийственной скоростью и во всех направлениях. Мелкие животные, в их числе и человек, частично уцелели, но вот мамонты… Мамонтов мы лишились.
К чести Миау следует сказать, что больше он таких попыток не повторял и блистательно разрешил проблему, откочевав всем племенем к Бизоньей Матери на ту сторону реки.
А вечный двигатель продолжал работать. Два миллиона лет подряд колесо, вихляя и поскрипывая, мотало обороты и остановилось совсем недавно — в 1775 году, в тот самый день, когда Французская академия наук объявила официально, что никаких вечных двигателей не бывает и быть не может.
И сослалась при этом на первое и второе начала термодинамики.
У истоков словесностиПещерная хроника 003
В юности многие пишут стихи, и Миау не был в этом смысле исключением. Он был исключением совсем в другом смысле — до Миау стихов не писали.
Начал он, естественно, с лирики.
За первое же стихотворение — простое и искреннее — его вышвырнули из пещеры под проливной дождь. Там он очень быстро освоил сатиру — и вот целое племя, похватав топоры, кинулось за ним в ливень.
Хряп в облаве не участвовал. Дождавшись конца ливня, он вышел из пещеры и сразу же наткнулся на дрожавшего за кустиком беглеца.
— Ловят? — посочувствовал Хряп.
— Ловят, — удручённо ответил ему Миау.
— Сам виноват, — заметил Хряп. — Про что сочинял-то?
— Да про всё сразу…
— А про меня можешь?
…Тот, кто хоть однажды был гоним, поймёт, какие чувства поднялись в груди юного Сына Пантеры после этих слов вождя. Миау вскочил, и над мокрой опушкой зазвучали первые строфы творимой на месте оды.
Оторопело моргая, Хряп узнавал о том, что яростью он подобен носорогу, а силой — мамонту, что грудь его есть базальтовый утёс и что мудростью он, Хряп, превосходит буйвола, крокодила и вепря, вместе взятых.
Племя ворвалось на опушку в тот момент, когда Миау звенящим голосом объявил, что если Хряпа ударить каменным топором по голове — камень расколется, древко сломается, рука отсохнет, а ударивший умрёт на месте от изумления.
Храп взревел и, воздев огромные кулаки, кинулся вдогонку за быстро сориентировавшимися гонителями.
Племя пряталось в лесах несколько дней и вернулось сильно поумневшим. У некоторых даже литературный вкус прорезался.
1984