Широкий стальной клинок ещё дымился от крови дракона, когда человек в доспехах привязал всхрапывающего от ярости и страха коня к низкому уродливому дереву и, тяжело ступая, сошёл в расселину.
Солнце садилось. В расселине было темно, и всё же ржавую железную дверь он увидел издали, сразу.
Он искал её без малого десять лет.
Там, за дверью, в недрах зачарованной пещеры, таилась Хрустальная Чаша. Околдованный древней легендой, ради неё он оставил пиры и турниры, ради неё он скитался по диким землям и совершал подвиги, которые некому было воспеть.
Что-то больно толкнуло его в сердце. Потом ещё раз. Это звала Чаша! Рыцарь выпрямился и, откинув забрало, негромко, торжественно, слово за словом, произнёс заклинание, вырванное им пять лет назад из злобных уст умирающего колдуна.
И дверь, заскрежетав, отворилась.
Понимая, что прежние подвиги — ребячья забава по сравнению с тем, что предстоит ему сейчас, он переступил порог и оказался на складе, освещённом двумя стоваттными лампочками. Запах упаковки натолкнул его на мысль об адской сере, и, призвав имя Господне, Рыцарь двинулся вдоль стены из картонных ящиков.
Проход вывел его к дверному проёму, задёрнутому лёгкой тканью. Там! Остриём чёрного от запёкшейся крови меча он отбросил портьеру. Пластмассовые кольца свистнули по металлическому стержню, и Рыцарь ворвался в огромное светлое помещение.
Рабочий день кончился, и в магазине была одна кассирша. Увидев Рыцаря, этот демон в виде огромной женщины с ящерично-зелёными веками и золотыми кольцами в ушах сначала остолбенел, а затем разинул окровавленный рот и испустил леденящий сердце визг.
Рыцарь отважно взмахнул мечом, но демон боя не принял — кинулся наутёк.
Тогда он обернулся — и меч едва не выпал из внезапно ослабевшей десницы. Перед Рыцарем высился стеллаж. И на каждой его полке стояли Чаши. Много Чаш.
Мысли спутались. Чаша — одна! Чаш не может быть много! Но уже в следующий миг он понял, что именно в этом и заключалось последнее испытание — угадать Настоящую.
— Господи, не покинь! — в отчаянии взмолился он, и Господь его не покинул.
Тучи над городской окраиной разомкнулись, и тонкий закатный луч, пересёкши наискосок пустой магазин, словно указующий перст, упёрся в одну из Чаш.
…Вызванная на место происшествия милиция отнеслась к делу скорее юмористически, нежели серьёзно. «А может, разыграли вас, девушка? Может, кто-нибудь из знакомых?» Вспыхнув, кассирша отвечала, что среди её знакомых придурки, конечно, есть, но недомерков не было и не будет. Осмотрели магазин, но никакого «алкаша в железяках», естественно, не нашли. Не нашли его и на складе.
А Рыцарь Хрустальной Чаши уже ставил ногу в стремя по ту сторону ржавой волшебной двери.
Медленным шагом, бросив поводья, в доспехах, облитых луной, проехал он мимо поверженного им дракона, и в руках его мерцало сокровище, равного которому нет в мире. Хрустальные грани наливались лунным светом, и ночной ветерок шевелил плохо приклеенный к донышку квадратик тонкого непрочного пергамента с таинственными знаками на неведомом Рыцарю языке: «Уценено до 4 рублей 99 копеек».
1986
Семь тысяч я
Я сразу же заподозрил неладное, увидев в его квартире осёдланную лошадь.
— Как это ты её на седьмой этаж? — оторопело спросил я, обходя сторонкой большое дышащее животное. — Лифтом?
Он горько усмехнулся в ответ.
— Лифтом… — повторил он. — Да разве такая зверюга в лифте поместится? В поводу вёл. По ступенькам…
Собственно, я уже тогда имел право арестовать его. Лошадь была не просто осёдлана — на ней был чалдар… Что такое чалдар? Это, знаете, такая попона из металлических пластинок. Похищена в феврале прошлого года из энского исторического музея вместе с мелкокольчатой бронёй и доспехом типа «зерцало».
— Удивляешься… — с удовлетворением отметил он. — Понимаю тебя.
Он уже ничего не скрывал. Комнату перегораживало длинное кавалерийское копьё, а к столу был прислонён меч, восстановленный недавно специалистами по крыжу XII века. Кроме него, из экспозиции пропал ещё, помнится, полный комплект боевых ножей.
Я решил не засвечиваться раньше времени и, изобразив растерянность, присел на диван.
— Значит, летим исправлять историю? — придав голосу лёгкую дрожь, спросил я.
— Летим, — подтвердил он.
— Рязань?
— Калка! — Произнеся это, он выпрямился и сбросил домашний халат. От груди и плеч моего подопечного отскочили и брызнули врассыпную по комнате светлые блики. Его торс облегала сияющая мелкокольчатая броня, усиленная доспехом типа «зерцало». А вот и пропавшие ножички, все три: засапожный, поясной и подсайдашный…
Услышав грозное слово «Калка», лошадь испуганно всхрапнула и вышибла копытом две паркетные шашки.
Тут меня осенило, что у него ведь могут быть и сообщники…
— Сними ты с себя это железо! — искусно делая вид, что нервничаю, сказал я. — Тебя ж там первый татарин срубит! Знаешь ведь поговорку: один в поле не воин!
Крючок был заглочен с лёту.
— Один? — прищурившись, переспросил он. — А кто тебе сказал, что я там буду один? В поле!
Уверен, что лицо недоумка вышло у меня на славу.
— А кто второй?
— Я.
— Хм… А первый тогда кто?
Лошадь переступила с ноги на ногу и мотнула головой, как бы отгоняя мысль о предстоящем кошмаре.
— Ну хорошо… — смилостивился он. — Сейчас объясню…
И возложил длань на высокое седло, куда, по всей видимости, и была вмонтирована портативная машина времени марки «минихрон», украденная три года назад прямо из сейфа энской лаборатории.
— Итак, я включаю, как ты уже догадался, устройство и перебрасываюсь вместе с лошадью во вторник тридцать первого мая тысяча двести двадцать третьего года. Провожу там весь день до вечера. К вечеру возвращаюсь. Отдыхаю, сплю, а назавтра… — Он сделал паузу, за время которой стал выше и стройнее. — А назавтра я снова включаю устройство и снова перебрасываюсь во вторник тридцать первого мая тысяча двести двадцать третьего года! Вместе с лошадью! То есть нас теперь там уже — сколько?
— Ну четверо, — сказал я. — С лошадьми…
И осёкся. Я понял, куда он клонит.
— То же самое я делаю и послезавтра, и послепослезавтра! — Глаза его сверкали, голос гремел. — Семь тысяч дней подряд я перебрасываюсь туда вместе с лошадью и провожу там весь день до вечера. Я трачу на это без малого двадцать лет, но зато во вторник тридцать первого мая тысяча двести двадцать третьего года в окрестностях реки Калки возникает войско из семи тысяч всадников! И оно заходит татарам в тыл!..
Весь в металле, словно памятник самому себе, он стоял посреди комнаты, чуть выдвинув вперёд правую ногу, и в гладкой стали поножа отражалось моё опрокинутое лицо.
«Брать! — тяжко ударила мысль. — Брать немедленно!..»
Но тут он дёрнул за свисающий с потолка шнурок, на который я как-то не обратил внимания, и со свистом развернувшаяся сеть из витого капрона в мгновение ока спеленала меня по рукам и ногам.
— Почему бы тебе не предъявить своё удостоверение? — мягко осведомился он. — Ты ведь из Группы Охраны Истории, не так ли?
«Спокойствие! — скомандовал я себе. — Главное, не делать резких движений!.. Это витой капрон!»
— Ты, видимо, хочешь сказать, — вкрадчиво продолжал он, — что мои семь тысяч будут слишком уж уязвимы? Что достаточно устранить меня сегодняшнего — и не будет уже ни меня завтрашнего, ни меня послезавтрашнего… Достаточно, короче, прервать цепочку — и всё моё войско испарится на глазах у татар. Так?
— Да, — хрипло сказал я. — Именно так…
— Так вот, во время дела, — ликующе известил он, — я сегодняшний буду находиться в самом безопасном месте. Как и я завтрашний, как и я послезавтрашний… А вот последние будут первыми. То есть пойдут в первых рядах…
— Между прочим, дом окружён, — угрюмо соврал я.
Он тонко улыбнулся в ответ:
— И окрестности Калки тоже?
Мне нечего было на это сказать.
На моих глазах он препоясался мечом и взял копьё. Затем выпрямился и с княжеским высокомерием вздёрнул русую, недавно отпущенную бородку. Я понял, что сейчас он изречёт что-нибудь на прощание. Что-нибудь историческое.
— Татарское иго, — изрёк он, — позорная страница русской истории. Я вырву эту страницу.
Причём ударение сделал, авантюрист, не на слове «вырву», а на слове «я». Потом запустил руку под седло и, на что-то там нажав, исчез. Вместе с лошадью.
— Семь тысяч? — Руки шефа взметнулись над столом — то ли он хотел воздеть их к потолку, то ли схватиться за голову. — Семь тысяч… А ты сказал ему, что у него прабабка — татарка?
— Н-нет… — ответил я. — А что? В самом деле?
— Откуда я знаю? — огрызнулся шеф. — Надо было сказать!..
Его заместитель по XIII веку давно уже бегал из угла в угол. Возле стенда «Сохраним наше прошлое!» резко обернулся:
— Почему ты не хочешь оставить засаду на его квартире?
— Потому что он туда больше носа не покажет, — ворчливо отозвался шеф. — Будь уверен, ночлег он себе подготовил на все семь тысяч дней. Как и стойло для лошади. А вот где его теперь искать, это стойло?.. Нет, брать его, конечно, надо там — в тринадцатом веке…
— Как?
— В том-то и дело — как?..
Шеф поставил локти на стол и уронил тяжёлую голову в растопыренные пальцы.
— Семь тысяч, семь тысяч… — забормотал он. — Ведь это же надо что придумал, босяк!
— Но, может быть, нам… — осторожно начал заместитель, — в порядке исключения… разрешат…
— Снять блокаду?
Шеф безнадёжно усмехнулся. Я тоже. Дело в том, что прошлое по решению мирового сообщества блокировано с текущего момента и по пятнадцатый век включительно — на большее пока мощностей не хватает… А ловко было бы: вырубить на минутку генераторы, потом — шасть в позавчера — и цоп его, авантюриста…
— А у тебя какие-нибудь соображения есть? — Вопрос был обращён ко мне.
— Есть, — сказал я и встал.