Это произвело сильное впечатление. Шеф и его заместитель по XIII веку ошарашенно переглянулись.
— Ну-ка, ну-ка, изложи…
Я изложил.
Вообще-то, я редко когда высказываю начальству свои мысли, но если уж выскажу… Молчание длилось секунды три. Заместитель опомнился первым.
— А собственно, почему бы и нет? — с опаской поглядывая на шефа, промолвил он, и сердце моё радостно встрепенулось.
Шеф затряс головой:
— Ты что, хочешь, чтобы я отпустил его в тринадцатый век ОДНОГО?
— Да почему же одного? — поспешил вмешаться я, очень боясь, что предложение моё сейчас зарубят. — Меня же тоже будет семь тысяч!
Шеф вздрогнул.
— Ты вот что, сынок… — сказал он, почему-то пряча глаза. — Ты пойди погуляй пока, а мы тут посоветуемся… Только далеко не уходи…
Я вышел в коридор и, умышленно прикрыв дверь не до конца, стал рядом. Профессиональная привычка. Кроме того, там, в кабинете, решалась моя судьба: расквитаюсь я с моим подопечным за сетку из витого капрона или же дело передадут другому? Запросто могли передать. Что ни говори, а были у меня промахи в работе, случались…
Я прислушался. Начальство вело ожесточённый спор, погасив голоса до минимума. В коридор выпархивали лишь случайные обрывки фраз.
Шеф…не представляешь… дубина… таких дел натворит, что… (Это он, надо полагать, о моём подопечном.)
Заместитель…клин клином… ручаюсь, не уступит… (А это уже, кажется, обо мне.)
Шеф…семь тысяч! Тут одного-то его не знаешь, куда… хотя бы руководителя ему… (Вот-вот! Это как раз то, чего я боялся!)
Заместитель…ну кто ещё, кроме… семь тысяч — почти двадцать лет… а там и на пенсию…
Последнего обрывка насчёт пенсии я, честно говоря, не понял. При чём тут пенсия?.. Вскоре меня пригласили в кабинет.
— В общем, так, сынок… — хмурясь, сказал шеф. — Мы решили принять твоё предложение. Если кто-то и способен остановить этого придурка — то только ты…
Утро 31 мая 1223 года выдалось погожим. Опершись на алебарду, я растерянно оглядел окрестности. Как-то я всё не так это себе представлял… Ну вот, например: я иду перед стройной шеренгой воинов, каждый из которых — я сам. Останавливаюсь, поворачиваюсь лицом к строю и на повышенных тонах объясняю ситуацию: вон там, за смутной линией горизонта, — река Калка. А за теми холмами — войско из семи тысяч авантюристов. Или даже точнее — авантюриста. Что от нас требуется, орлы? От нас требуется умелым манёвром блокировать им дорогу и не дать вмешаться в естественное развитие событий…
И вот теперь я стоял, опершись на алебарду, и что-то ничего пока не мог сообразить. Остальные-то где? Кажется, я прибыл слишком рано.
Тут я вспомнил, что пехотинец-одиночка для тяжёловооружённого конника — не противник, и в поисках укрытия двинулся к овражку.
— Эй, с алебардой! — негромко окликнули меня из кустов.
Я обернулся на голос, лязгнув доспехами. В листве поблёскивал металл. Там прятались вооружённые люди. Лошадей не видно, вроде свои.
— Быстрей давай! — скомандовали из кустов. — Демаскируешь!
Я пролез сквозь гущу веток и остановился. Передо мной стояло человек десять воинов. И ещё с десяток прохаживалось на дне овражка. Из-под светлых шлемов-ерихонок на меня отовсюду смотрело одно и то же лицо. Моё лицо. Разве что чуть постарше.
— Который год служишь?
Тон вопроса мне не понравился.
— Да что ты его спрашиваешь — и так видно, что салага, — хрипло сказал воин с забинтованным горлом. — Гляди-ка, панцирь у него… Ишь вырядился! Прям «старик»… А ну прими алебарду как положено!
Вот уж чего я никогда не знал — так это как положено принимать алебарду.
— Вконец «сынки» распустились! — Хриплый забинтованный недобро прищурился. — Кто давал приказ алебарду брать?
— А что надо было брать?
— Топор! — негромко, щадя простуженное горло, рявкнул он. — Лопату! Шанцевый инструмент!.. Если через голову не доходит — через ноги дойдёт! Не можешь — научим, не хочешь — заставим! С какого года службы, тебя спрашивают?
— Да я, в общем-то… — окончательно смешавшись, пробормотал я, — в первый раз здесь…
Ко мне обернулись с интересом.
— Как? Вообще в первый?
— Вообще, — сказал я.
— А-а-а… — Хриплый оглядел меня с ног до головы. — Ох, и дурак был… Панцирь прямо на трико напялил?
— На трико, — удручённо подтвердил я.
— К концу дня плечи сотрёшь, — пообещал он. — И алебарду ты тоже зря. Алебарда, брат, инструмент тонкий… И, между нами говоря, запрещённый. В тринадцатом веке их на Руси ещё не было… Ну-ка, покажи ему, как правильно держать, — повернулся он к другому мне — помоложе.
Тот принял стойку смирно — глаза навыкате, алебарда у плеча.
— Вот, — удовлетворённо сказал хриплый. — Так примерно выглядит первая позиция. А теперь пару приёмов. Делай… р-раз!
Всплеснуло широкое лезвие. Мне показалось, что взмах у воина вышел не совсем уверенный. Видимо, хриплому тоже так показалось, потому что лицо его мгновенно сделалось совершенно зверским.
— Который год службы? Третий? Три года воюешь — приёмы не разучил?
Ситуация нравилась мне всё меньше и меньше.
— Пятый год службы — ко мне! Есть кто с пятого года службы? Ну-ка, собери молодых и погоняй как следует. До сих пор не знают, с какого конца за алебарду браться!
Весёлый доброволец пятого года службы сбежал в овражек и звонко приказал строиться. Кое-кто из молодых пытался уклониться, но был изъят из кустов и построен в две шеренги.
— Делай… р-раз!
Нестройно всплеснули алебарды.
— А ты давай приглядывайся, — посоветовал мне хриплый. — И дома начинай тренироваться. Как утром встал — сразу за алебарду. Раз двадцать каждый удар повторил — и под душ. Днём-то у тебя здесь времени уже не будет…
Вдалеке затрещали кусты, и вскоре на той стороне овражка показались ещё человек пятнадцать воинов — крепкие мужчины средних лет. Несколько лиц (моих опять-таки) были обрамлены бородой разной длины. А самый старший воин — гладко выбрит. На плечах вновь пришедших покоились уже не алебарды, а тяжёлые семиметровые копья.
— Делай… три! — донеслось из овражка.
— Это ещё что такое? — удивился бритый.
Он шагнул к обрывчику и заглянул вниз.
— До сих пор алебардами не владеют, салаги! — пояснил хриплый. — Вот решили немножко погонять…
— Отставить! — рявкнул бритый. — Какой ещё, к чёрту, тренаж? Нам сейчас марш предстоит — в пять километров! Давай командуй общее построение!
Хриплый скомандовал, и воины, бренча и погромыхивая доспехами, полезли из овражка. Поскольку все были одного роста, выстроились по возрасту. Я уже начинал помаленьку разбираться в их (то есть в моей) иерархии. На правом фланге — «деды»: загорелые обветренные лица, надраенные до блеска старенькие брони и шлемы. Собственно, это были одна и та же броня и один и тот же шлем — из нашего запасника. Пятый год службы играл роль сержантского состава. Он занимал центральную часть строя. Дальше располагались «молодые», и, наконец, на левом фланге — самая салажня: в крупнокольчатых байданах, в шлемах-мисюрках, не спасающих даже от подзатыльника, и с шанцевым инструментом в руках.
— А кто это там влез на левый фланг в панцире? — осведомился захвативший командование бритый ветеран. — Штрафник, что ли?
Ему объяснили, что я новичок и в панцирь влез по незнанию.
— Ага… — сказал командир. — Значит, для тех, кто в этот отряд ещё не попадал или попадал, но давно: задача наша чисто вспомогательная. Конница противника будет прорываться по равнине, там их встретят первая и вторая баталии. Ну это вы и так знаете… А нам, орлы, нужно заткнуть брешь между оврагами и рощей. Значит, что? Значит, в основном земляные работы, частокол и всё такое прочее…
Не снимая кольчужной рукавицы, он взял в горсть висящую поверх панциря ладанку и поднёс к губам:
— Докладывает двадцать третий. К маршу готовы.
— Начинайте движение, — буркнула ладанка моим голосом, и командир снова повернулся к строю:
— Нале… уо!
Строй грозно лязгнул железом.
Как и предсказывал хриплый, плечи я стёр ещё во время марша. К концу пути я уже готов был малодушно нажать кнопку моего «минихрона» и, вернувшись, доложить шефу, что переоценил свои возможности. Однако мысль о сетке из витого капрона, в которой я оказался сегодня утром, заставила меня стиснуть зубы и продолжать марш.
— Стой!
Колонна остановилась. Справа — заросли, слева — овраги.
— Перекур семь минут…
Строй смешался. Человек пятнадцать отошли в сторонку и, достав из шлемов сигареты, закурили. Я обратил внимание, что среди них были воины самого разного возраста. Из этого следовало, что годика через три я от такой жизни закурю, потом брошу, потом опять закурю. И так несколько раз.
Броню мне разрешили снять. Пока я от неё освобождался, перекур кончился. Стало шумно. В рощице застучали топоры, полетели комья земли с лопат. Меня, как новичка, не трогали, но остальные работали все. Задача, насколько я понял, была — сделать гиблое для конницы место ещё более гиблым. Темп в основном задавали воины пятого года службы. Сияя жизнерадостными оскалами, они вгрызались в грунт, как экскаваторы, успевая при этом страшно орать на неповоротливых салажат в байданах. «Старики» спокойно, не торопясь, орудовали сапёрными лопатками. И всё это был я. Причём даже не весь, а только крохотная часть меня — каких-нибудь человек сорок. А там, за тем холмом, на равнине, развёртывалась, строилась и шла колоннами основная масса — сотни и тысячи…
Рвы были вырыты, частоколы вбиты. На бугре выставили наблюдателя, в рощице — двоих. Потом достали свёртки и принялись полдничать. Я, понятно, ничего с собой захватить не догадался, но мне тут же накидали бутербродов — больше, чем я мог съесть.
— Здесь ещё спокойно… — вполголоса говорил один салага другому. — Окопался — и сиди. А вот в первой баталии пахота…
— В первой — да… — соглашался со вздохом второй. — Я на прошлой неделе три раза подряд туда попадал. Набегался — ноги отламываются. Сдал кладовщику байдану, шлем, выхожу на улицу, чувствую — шатает… Ну, думаю, если и завтра опять в первую! Нет, повезло: на переправу попал…