Володя поднялся и хлёстко выложил на край стола пять зеленоватых бумажек.
Некоторое время Курбаши разглядывал купюры. Потом поднял исполненные уважения глаза на Володю, которого, оказывается, звали ещё и Чубиком.
— Даже так?
— Да, — сказал Володя. — Так.
Курбаши вздохнул и, не вставая с кресла, поднял лежащий прямо на ковре мобильник, потрогал кнопки.
— Ашотик?.. Здравствуй ещё раз… Узнал, да?.. Слушай, у тебя там Болт не появился?.. А что он делает?.. Ну, всё равно пригласи… — Курбаши опустил трубку и снова принялся разглядывать своих гостей. Потом в наушнике что-то отрывисто тявкнуло. — Болт?.. Да, я… В общем, доедай свой люля-кебаб… Можешь даже выпить… Да, уже можно… Ничего страшного, просто клиент принёс должок на дом… Да, на дом… — Наушник взволнованно залопотал, и Курбаши поморщился. — Не по телефону, Болт…
Он не глядя отправил трубку на место.
— Ну? — то ли спросил, то ли потребовал Володя.
Курбаши опечалился, став от этого ещё красивее.
— Да погоди ты, Чубик, — с досадой сказал он. — Серёжа…
— Нет! — немедленно перебил его Володя.
— Ты что, скупил всех одноклассников на корню? — холодно осведомился Курбаши. — Что ты всё время говоришь за него?.. Сколько ты получаешь, Серёжа?
Сергей сказал.
— И на работу, наверное, к девяти… — Курбаши сочувственно покивал. — Знаешь, я бы за такие деньги и просыпаться не стал… Ну а как насчёт будущего? Думаешь что-нибудь?
— Будущее… — горестно скривясь, повторил Сергей. — Какое у нас теперь будущее!..
Курбаши оторопело посмотрел на него, потом рассмеялся.
— Да-а… — проговорил он. — А Чубик-то прав… Я не о будущем человечества, Серёжа. Я о твоём собственном будущем…
— Курбаши!.. — с угрозой начал Володя.
— Я говорю не с тобой! — отрезал тот и снова повернулся к Сергею. — Понимаешь, Серёжа, им мало кто нравится… Я же видел: ты не навязывался, процион сам к тебе подошёл… Так что ты подумай всё-таки, есть ли тебе смысл горбатиться дальше… Ты рисуешь? Ну и рисуй. Для души, для славы, для чего хочешь… Раз в месяц зайдёшь в отель… Ну, будешь, конечно, что-то отстёгивать нам — за охрану…
Не сводя с него лихорадочных глаз, Сергей давно уже отрицательно качал головой.
— Неужели ты веришь во все эти байки? Что проционы мужиков импотентами делают? Что душу забирают?.. Я думал, ты без предрассудков…
— Я туда больше не пойду, — тихо сказал Сергей.
— Не пойдёт он, Курбаши! — с жаром подхватил Володя. — Ну я ж его знаю, ну!..
— Да вижу… — Курбаши скорбно поджал губы. Потом вздохнул и, не вставая, дотянулся до лежащих на краю стола денег.
— Я могу идти? — сдавленно спросил Сергей.
— Да, конечно…
Сергей встал.
— Володя, я… — Голос его пресёкся. — Я всё верну… В течение года я всё…
— Да иди ты к чёрту, — хмурясь, проворчал Володя. — Вернёт он!.. Вот толкнёшь первую картину за бугор — тогда и рассчитаемся…
Шутка, однако, далась ему с трудом: деньги — бог с ними, репутации было жалко… Сергей зажмурился и, чудом не налетев на косяк, вышел в коридор.
— Фатиме привет… — мрачно проговорил Володя и тоже встал.
Курбаши не ответил. Он слушал, как обувается в коридоре Сергей: не попадая ногами в ботинки, обрывая шнурки и, кажется, даже всхлипывая.
— Чубик, — негромко позвал Курбаши, — ты на тачке?
— Ну! — насторожившись, отозвался Володя.
— Мой тебе совет: подбрось его до дому — видишь же, какой он! Как бы чего не натворил…
1990
Пусть видят
Каким-то чудом он выбросился из переполненного автобуса — и побежал.
— Помаду стёр!.. — ещё звенело в ушах.
— А губёнки не развешивай!.. — злобно отругивался он на бегу, хотя от автобусной остановки его уже отделяло добрых полквартала. — В такси вон садись, с помадой!..
Лавируя между шарахающимися прохожими, он достиг угла, понял, что всё равно не успевает, метнулся в арку. Контора располагалась на первом этаже — это многое упрощало. Добежав до родных окон, поднырнул под одним, под другим… Выпрямился у третьего.
Свой брат сотрудник поднял голову, всмотрелся. Отчаянно гримасничая, вновь прибывший припал к стеклу, объясняя на пальцах: открой! Сотрудник встал, отворил створку и, равнодушно предупредив, что это будет стоить полбутылки креплёного, помог перелезть через подоконник.
— Ждут? — отряхивая колено, спросил вновь прибывший.
— В полном составе, — подтвердил сотрудник. — И Зоха с ними.
Вновь прибывший расстроился окончательно.
— Вот сучка! — пожаловался он. — Копает и копает! Так и норовит под сокращение подвести… Сюда не заглядывали?
— Да нет вроде…
— Ага… — сказал вновь прибывший и вышел в коридор.
Бесшумно ступая, подобрался к тёмному, крохотному холлу, заглянул… Глазам его предстали три напряжённых затылка: два мужских и один женский. Трое неотрывно смотрели в проём входной двери.
За их спинами он незаметно проскользнул в туалет, где тут же с грохотом спустил воду в унитазе и, напевая что-то бравурное, принялся шумно мыть руки.
Когда вышел, его уже дырявили три пары глаз. Бледная от бешенства Зоха стояла, уронив руки, причём в правой у неё был плотный листок бумаги, разбитый на две графы: «ФИО» и «Опоздание в минутах».
— Где вы были? — с ненавистью спросила она.
Он удивлённо хмыкнул и оглянулся на дверь туалета.
— В сортире, — любезно сообщил он. — Здравствуйте, Зоя Егоровна…
— Когда вы явились на работу?
— Довольно рано, — сказал он, с удовольствием её разглядывая. — Вас, во всяком случае, здесь ещё не стояло…
— Ваш кабинет был закрыт! — крикнула Зоха.
— Ну разумеется, закрыт, — с достоинством ответил он. — Я был в кабинете напротив. Если не верите, можете спросить…
Зоха пошла пятнами, круто повернулась и выскочила из холла.
— Ну ты артист… — скорее одобрительно, нежели с осуждением молвил один из мужчин.
Отперев кабинет, он достал работу из сейфа и, разложив на столе, принялся с ликованием вспоминать всю сцену и какая морда была у Зохи. Потом зацокали каблуки, и пухлая рука в кольцах положила перед ним кипу белой шершавой бумаги.
— Что это? — спросил он с отвращением.
— Срочно, — выговорили накрашенные губы.
— Но я же!.. — взревел он, раскинув руки и как бы желая обнять два пустых стола, владелицы которых пребывали в декретном отпуске.
Подкрашенные глаза на секунду припадочно закатились — и это должно было означать, что заказ спущен сверху.
Оставшись один, он некоторое время сидел, багровея, затем треснул ладонью по столу и, непочтительно ухватив кипу белой шершавой бумаги, направился к главному.
— А-а-а, сам явился? — зловеще приветствовал его главный. — Ну расскажи-расскажи, поделись, как это у тебя нос с гробинкой чуть не проскочил…
— Нос?..
— С гробинкой.
— Не может быть! — хрипло сказал он.
— Ну вот, не может! — уже нервничая, возразил главный. — Ты лучше цензору спасибо скажи — цензор на последней читке поймал. С гробинкой, надо же! Был бы жив дедушка Сталин — он бы тебе показал гробинку…
— Я проверю! — с ненавистью выговорил он и вылетел из кабинета.
Ворвавшись к себе, дрожащими руками вынул из сейфа корректуру и, исправив впопыхах «гробинку» на «гробикну», с бьющимся сердцем сел за стол.
Потом дверь открылась, и вошла машинистка. Не говоря ни слова, взяла лежащий на столе ключ и заперла кабинет изнутри. «С ума сошла!..» — перетрусив, подумал он.
Поднялся навстречу, но, как выяснилось, намерения машинистки были им поняты в корне неправильно: приблизившись, она первым долгом влепила ему пощёчину. Он моргнул и влепил в ответ. Машинистка упала на стул и приглушённо зарыдала.
— В чём дело? — процедил он.
Оказалось, в помаде.
— Дура ты! — рявкнул он как можно тише. — Это ко мне в автобусе какая-то овца прислонилась!..
— В ав… В ав… — Она подняла на него безумные сухие глаза с нерастёкшейся тушью и снова зашлась в рыданиях. Потом вдруг потребовала, чтобы он немедленно овладел ею на одном из свободных столов. Но тут, к счастью, в дверь постучали, и машинистку удалось спешно спровадить через окно — благо, первый этаж.
Стук в дверь был тих, но настойчив. Это явился напомнить об утреннем благодеянии свой брат сотрудник. Они сходили на уголок и, безбожно переплатив знакомому грузчику за бутылку креплёной отравы, распили её в скверике.
Движения замедлились, реакция притупилась, и, вернувшись с обеда, он нечаянно придремал в одиночестве над кипой шершавых листов. За час до окончания рабочего дня, вздрогнув, проснулся и в ужасе пробросил, не читая, страниц двадцать, пропустив таким образом семь грубейших ошибок, причём две из них — с политическим подтекстом.
По дороге домой забрёл в гастроном — купить пельменей. В очереди его обозвали пенсом и алкоголиком, хотя не так уж от него и пахло, а до пенсионного возраста ему оставалось ещё лет пятнадцать.
На улице сеялся мелкий дождь, от которого, говорят, лысеют, и, прикрыв намечающуюся проплешину целлофановым пакетом с пельменями, он зачвакал по грязному асфальту к дому.
Возле телефонной будки с полуоторванной дверью что-то кольнуло в сердце — и мир остановился: дождь завис в воздухе, машины словно прикипели к шоссе, поскользнувшийся алкаш застыл враскорячку…
— Вот и всё, — как бы извиняясь, произнёс кто-то сзади.
Уже догадываясь со страхом, что всё это значит, он обернулся на голос. В каких-нибудь трёх шагах от него на грязном асфальте стоял некто одетый в белое, высокий и, кажется, крылатый.
— Что?.. Уже?..
— Да, — печально и просто ответил тот. — Уже…
Они стояли лицом к лицу посреди застывшего и как бы нарисованного мира.
— И… что теперь?
Не выдержав его вопросительного взгляда, незнакомец отвел глаза.
— Знаете… — сказал он, и лицо его стало несчастным. — Как-то неладно всё у вас сложилось… До двадцати лет что-то ещё проглядывало: какие-то порывы, какой-то поиск истины… А вот дальше…