— Да что она сейчас сможет, полиция? — усомнился некто особо монструозный. — Даже и фоторобота не составишь! А уж словесные портреты…
— Словесные портреты — прежние.
— Да ладно, бросьте…
— Прежние, прежние. Такие критерии, как красота и безобразие, в словесных портретах не учитываются… — Олег Аскольдыч приостановился, окинул взглядом собравшихся. — А теперь я прошу внимания. — В голосе его зазвучали властные нотки, и чудовища, порождённые сном разума, невольно притихли. — Я разделяю ваши чувства, но поймите наконец: то же самое происходит сейчас по всей стране. Не исключено, что и во всём мире — ещё не уточнял. Конечно, можно найти крайних… — Он бросил взгляд на Мстишу. — Найти, публично высечь, но симпатичнее от этого никто из нас не станет. Я советую отнестись к случившемуся как к кризису, тем более что это и есть кризис… Собственно говоря, что произошло? Сменились критерии. Всего-навсего. Постарайтесь это понять, — мягко, как малым детям, втолковывал Олег Аскольдыч. — Возьмите любую из нынешних фотомоделей. В позапрошлом веке (даже и в прошлом!) она бы нам показалась уродиной: костлявая, длинная, жердь жердью… Или, скажем, загар. Когда-то белизна кожи считалась первым признаком аристократизма. Теперь наоборот. Раз загорелый, значит отдыхал где-нибудь на Гавайях…
Чудовища вида ужасного, напряжённо слушавшие оратора, ожили, переглянулись. И то ли движение это вышло у них как-то больно по-человечески, то ли испуг прошёл, но не такими уж и звероподобными показались они на сей раз Оборышеву. Секрет, должно быть, заключался в том, что не с кем их было сравнивать. А может, просто успел привыкнуть.
— Я полагаю, — закруглил неторопливую речь Олег Аскольдыч (он тоже не то чтобы похорошел, но хотя бы стал узнаваем), — всё рано или поздно утрясётся само собой. Но, поверьте, в наших интересах, чтобы утряслось как можно скорее. Стало быть, что? Стало быть, задействовать средства массовой информации: газеты, рекламу, телевидение — и помаленьку-полегоньку ориентировать население, какая именно внешность в данный момент соответствует…
— Мы ж тут все разные… — осмелился возразить кто-то.
— Несущественно, — заверил Олег Аскольдыч. — Важно дать понять, что сейчас НЕ является нормой. Всё остальное — приветствуется…
Главный Квазимодо издал трубный носовой звук (присутствующие замерли) и страшно воззрился на Мстишу.
— Всё понял? — рявкнул он. — Иди работай. Приучай народ к своему рылу…
Когда отпущенный с миром Оборышев вернулся домой, давно стемнело. Света навстречу не вышла. Она сидела в кухне, уронив руки на скатерть, лицо — на руки. Заплаканный ангел.
— Ланочка… — Мстиша кинулся к жене, оторвал от стола, осмотрел лоб, скулы. Слава богу, ни синяка нигде, ни ссадины. — Ну что ты, родная, что ты?
Всхлипнула, утёрла слёзы.
— Мстиша… — покаянно призналась она. — Меня уволили…
Выдохнул с облегчением:
— Всего-то? Ну и чёрт с ними! Другую работу найдёшь…
— Не найду, — со страхом сказала Светлана, и ангельские глаза её вновь наполнились слезами. — В том-то и дело, что не найду… Знаешь, за что меня?
— За что?
— За это! — И она, застонав, двинула себя кулачком в лицо, чудом не разбив свой очаровательно вздёрнутый носик. — Как увидели, как вскинулись… Директоршу позвали! Нам, говорят, амбициозные нужны, деловые… А не лохушки всякие…
— Кто?
— Лохи! Женского рода… Пошла к хирургу — там очередь…
— К какому хирургу?
— К пластическому…
— Ты что, дефективная?! — заорал Мстиша. Светлана вздрогнула. Спохватился, заворковал, оглаживая с нежностью ангельское личико. — Не вздумай… Даже не вздумай, Светка… Ты мне такая нужна, именно такая…
— Безработная? — с горечью спросила она.
— Да чёрт с ней, с работой! Выживем, Свет! Уж меня-то с моим рылом теперь точняк не уволят… Сам губернатор сказал! — Запнулся, застигнутый внезапной мыслью. — А что за очередь у хирурга? Неужели…
— Да нет. Одни дуры богатые. Все в истерике. Чуть не побили…
— А что хирург? В смысле — ты его спрашивала?
— Говорит, бесполезно. Говорит, это как с отпечатками пальцев: сколько кожу с подушечек ни срезай, всё равно потом то же самое нарастёт…
— Почему он так уверен? У них же в практике подобных случаев не было!
Ангелочек шмыгнул носом, судорожно вздохнул:
— Не знаю… Может, просто отделаться хотел побыстрее…
Умолкла, поникла, должно быть переживая заново сегодняшний день.
— Ну почему? — с болью произнесла она. — В чём виновата?
— В том-то и дело, что ни в чём, — угрюмо ответил муж.
— Господи, — растроганно сказала Света. — Какой ты у меня добрый… — Отстранилась, расширила глаза. — Слушай! А ты, по-моему, похорошел…
Мстиша содрогнулся.
— Упаси боже… — пробормотал он. — Только не сейчас!
Перед тем как отправиться на кухню и выпить свой утренний кофе, Оборышев долго стоял над супружеским ложем, всматриваясь в безгрешное личико спящей жены. Измученное. Прекрасное.
Бедные вы, бедные… Совестливые, застенчивые, беззащитные. Вам врут — и вы верите, вас предают — и вы прощаете. Даже имя ваше у вас отобрано: звание порядочных людей принадлежит теперь брюхоногой крутизне, разъезжающей на «лексусах» и загорающей на Гавайях… Вроде бы всё уже сделано, чтобы извести вас под корень, а теперь ещё и это…
Мстиша повернулся к зеркалу — и стало стыдно до судорог. Одно утешение: с сегодняшнего числа сия мордень — его хлеб, его рабочий инструмент.
Стиснув зубы, прошёл на кухню. Пока варил кофе, включил маленький плоский телевизор, убрав звук, чтобы не разбудить Светлану. Взглянул на экран — и чуть не обварился полезшей из джезвы пеной: по дорожке подиума, вихляя челюстью, плечами и бёдрами, стремительно шла Акулина Истомина. Отставил джезву, приблизился. Нет, не Акулина… Хотя очень похожа. Гримаса — один в один. И плечи кривые.
Выходит, прав был Олег Аскольдыч: во всём мире творится то же самое.
Ладно. Попьём кофе и пойдём приучать народ к своему рылу…
В прихожей висело ещё одно зеркало. Не удержался — бросил взгляд. Да уж, хорош, нечего сказать.
— Охо-хонюшки… Грехи наши тяжкие…
Выбравшись на проспект, огляделся с затаённым страхом. Однако стесняться было некого: все такие, никто не краше. Оборышев повеселел и, с интересом рассматривая встречные хари, направился к трамвайному кольцу.
Внезапно внимание его привлёк мужчина, прижавшийся спиной к рекламной стойке. Мужчина был красив и бледен. Смятенный, растерянный, встретившись случайно взглядом с кем-нибудь из прохожих страшилищ, он тут же прятал глаза. Блаженного не трогали. Похоже, обстановку в городе и впрямь удалось стабилизировать — неподалёку маячили двое полицейских, явно следя за тем, чтобы никто не обидел беднягу.
Мстиша крякнул, нахмурился, порылся в карманах и, подойдя, сунул убогому червонец.
Бакалда, июль 2013
Из материала заказчика
Когда б вы знали, из какого сора…
— Хозяин… — позвали сзади.
Произнесено это было жалобно и с акцентом. Я обернулся. Как и предполагалось, глазам моим предстал удручённый жизнью выходец из Средней Азии: жилистый, худой, низкорослый и смуглый до черноты, смуглый даже по меркам Ашхабада, где прошли мои отрочество и юность. В те давние времена таких там именовали «чугунами», что, поверьте, звучит куда оскорбительнее, нежели «чучмек», ибо подчёркивает ещё и сельское происхождение именуемого. Городские — те посветлее. А этот будто прямиком с чабанской точки.
— Строить будем, хозяин?
— Из вашего материала? — понимающе уточнил я.
Неспроста уточнил. В отношении дешёвой рабсилы год выдался в определённом смысле переломный: очевидно, развал Советского Союза дошёл до мозгов не только у нас в России. Раньше мигрант был какой? Старорежимный. Маниакально добросовестный, почтительный, трудолюбивый. Аллаха боялся, начальства боялся. Здороваясь, к сердцу руку прикладывал. Не забуду, как один из Бухары, расчувствовавшись, поведал мне самое замечательное событие своей жизни: на спор вспахал непомерное количество гектаров за три дня. Причём спорил не он — о нём спорили.
— Хозяин говорит: «Вспашешь?» — вспоминал он чуть ли не со слезой умиления. — «Вспашу!» — «Два касемьсота. Бери любой». Посмотрел. «Этот», — говорю. Ночь не спал. Проверил, заправил, смазал. Утром выехал в поле, баранку поцеловал…
Баранку поцеловал! Вы вникните, вникните…
А нынче какой мигрант пошёл? Молодой, наглый, ничего не умеет и ничего не боится. Разве что миграционного контроля. Ходят голые до пояса, чего никогда себе не позволял декханин старой выделки. «Строим из нашего матерьяла» — это у них кодовые слова такие. «А что строите?» — «Всё строим. Дома строим, заборы строим. Из нашего матерьяла…»
Соседка Лада Егоровна не устояла — согласилась на забор и калитку. Вроде бы дама опытная, всю жизнь экономистом проработала, а девятнадцать тысяч выдала на руки. Авансом. Теперь мимо Ладушкина дома я хожу с застывшим рылом, сомкнув зубы, чтобы не взгоготнуть, — обидеть боюсь хозяйку. Ржавеющая рабица уныло провисает меж мохнатых досок, кривовато вмурованных в цементный раствор, а уж калитка… Нет, словами этого не передашь. Это видеть надо.
То есть смысл моего уточнения вы поняли.
— Из вашего материала?
— Нет! — почему-то испугался чугун. — Зачем из нашего? Из твоего…
Мы стояли посреди узкой дачной улочки, выжигаемой послеполуденным солнцем. Я — в бермудах, шлёпанцах, ветровке на голое тело и с удочкой, он — в спецовке, клетчатой рубашке и пыльных ботинках. В руках какой-то инструмент.
— Да откуда ж у меня матерьял?
— Совсем нету? — огорчился он.
— Совсем. Один битый кирпич.
— Кирпич много?
— Битый, тебе говорят!
— Покажи.
Ну знаете! Я смотрел на него, озадаченно прикидывая, к какому из двух известных мне подвидов принадлежит данная особь. Судя по одёжке и по взгляду — честный до наивности совок, а по прилипчивости — новый чурка. Из тех самых, что забор соседке сладили. Возраст… Возраст, скажем так, переходный. Ни то ни сё.