– Я все-таки думаю, – сказал он, – что не Кадрус совершил здесь кражу… Это самое обыкновенное воровство. Что касается убийства двух нищих, то, может быть, эти два человека отказали в своем содействии Кротам относительно чего-нибудь другого, а те и убили их. Я не вижу причин для вмешательства высшей полиции. Любезный товарищ, – обратился он к Савари с легкой иронией, – до свиданья! Обязанность призывает меня в другое место, я оставляю вас.
– Император непременно хочет уничтожения Кротов, – ответил Савари со скрытой колкостью, – и моя обязанность повелевает мне повиноваться воле моего государя.
– Как вам угодно, – сказал Фуше, низко поклонившись.
Министр полиции сел в свою карету. Это было сигналом для всех. Судьи и жандармы отправились в хижину в лесу. Жорж и Фоконьяк сели на лошадей, простившись с Гильбоа, который вместе с Шардоном и под предлогом нездоровья выпросил позволение остаться дома. Дело в том, что хозяин и управитель совсем растерялись. Но они узнали то, чего Гильбоа не знал, потому что не рассматривал трупы, а именно что нож Кадруса зарезал слепого и калеку.
Вмешательство разбойника и возвращение Жанны в замок были двумя тревожными обстоятельствами. Быстрота, с какой привезли молодую девушку обратно, не позволяла ему сомневаться, что ее спаситель принимает в ней живейшее участие. Во всем этом приключении Гильбоа и его сообщнику было от чего расстроиться. Шардон при каждом восклицании своего хозяина только одним словом объяснял все.
– Это сделал влюбленный! – говорил он.
Так как действительно это слово подавало ключ к тайне, Гильбоа и управитель обещали себе окружить замок тайным, но ежеминутным надзором.
– Наверное, птица прилетит порхать около клетки, – говорил Гильбоа. – Пусть сама же попадет в силки.
В то время как судьи, сопровождаемые Савари, отправлялись на место преступления, во время совещания хозяина замка с управителем, Жорж и Фоконьяк спокойно возвращались в свою гостиницу. Как люди, которым не к чему торопиться, они поехали по самой длинной, но самой тенистой и приятной дороге.
– Что было с тобой? – вдруг сказал Фоконьяк. – Отчего ты не сказал ни одного слова?
– Я изучал, – ответил Жорж.
– Изучал что?
– Лицо Гильбоа.
– Ну?
– Это Гильбоа похитил племянницу.
– Он?
– Я в этом убежден, – подтвердил Жорж. – Мало того, я угадываю причины, заставившие действовать его и его сообщника.
– Кто же его сообщник?
– Его управитель Шардон.
– Вижу, вижу! – сказал Фоконьяк с быстротой, которую внушает привычка постоянно хитрить. – Это вовсе не глупо! Девочку, которая не хотела и слышать о браке, похитили насильно, чтобы испортить ее репутацию и принудить выйти замуж. Это было бы великолепно, если бы мы не помешали. Какой хитрец этот Гильбоа!
– Я боюсь, чтобы он не раскрыл нас когда-нибудь. Он так лукав!
– Ну, мой добрый друг, – ответил Фоконьяк с величайшим равнодушием, – я предпочитаю сам ущипнуть дьявола, прежде чем он меня ущипнет. Я напущу Белку на этого доброго Гильбоа. Нам нужны доказательства его преступления. Мало того, молодец этот, должно быть, решается на такие вещи не в первый раз. Он, верно, делал уже разные гадости заодно со своим управителем. Белка не будет терять его из вида ни днем, ни ночью. Он будет следовать за ним с ветви на ветвь по извилинам дороги, когда этот Гильбоа вздумает прогуливаться. Он будет подстерегать, когда он станет есть. Он будет видеть, как он спит. Окна, отдушины, сточные трубы – все дороги хороши, когда негодяй хочет достигнуть своей цели. Разве уж вмешается сам Сатана, если Белка не доставит нам способа погубить этого Гильбоа, черт его побери! Мне пришло в голову, – вдруг прибавил Фоконьяк, обернувшись с живостью к своему другу, – не попросить ли нам руки племянниц у этого старого скряги? Это очень упростило бы дело.
– Какая гнусность! – вскричал Жорж.
– Почему? – спросил Фоконьяк, удивленный негодованием своего друга.
– О, какая низость! – прошептал Жорж. – Увлечь с собой в круг бесславия молодую и безукоризненную девушку, которая ничего не понимает в жизни!
– А чего церемониться? – ответил Фоконьяк. – Отчего не поступить с нею, как с другими? Когда она тебе надоест, брось ее. Разница только та, что у этой девочки, говорят, миллионов тридцать. Взять такое приданое что-нибудь да значит. Притом чтобы промотать подобное состояние, нужно много времени, так что ты долго будешь составлять счастье твоей инфанты…
– Никогда! – перебил его Жорж. – Никогда не сделаю я подобной гнусности… Я даже запрещаю тебе говорить мне о Жанне.
Тон, которым были произнесены эти последние слова, заставил Фоконьяка замолчать. Он только подумал: «Решительно, мой любезнейший друг становится идиотом. Я скоро куплю ему прялку взамен его знаменитого ножа».
Глава XXКак Фоконьяк перетолковал манию Наполеона
С судебным следствием случилось то, что должно было случиться. Оно сбилось со следа. Император ничего не мог узнать, кроме того, что Кроты грабили окрестности Фонтенбло. Он разбранил Савари, Фуше и всю полицию, а потом приказал устроить охоту на другой день после преступления. Он хотел осмотреть хижину, где было совершено убийство, не подавая вида, поэтому охота должна была направиться в ту сторону. Фоконьяк и Жорж также были приглашены. Они находились в большой милости после свидания с Фуше.
Наполеон был неважным охотником. Тогдашние мемуары наполнены рассказами о его неловкости, однако он все же охотился. Наполеон, имевший свои слабые стороны, в качестве выскочки хотел отличиться на охоте, но ничего в ней не понимал. Поэты писали когда-то, что охота есть изображение войны; это было справедливо во времена Гомера, справедливо и в наше время в Африке, но вообще сравнивать охоту с настоящей войной – нелепость. Охота есть искусство и наука особого рода. До революции охота входила в часть воспитания знатных вельмож. Французские короли все были искусными охотниками. Но Наполеон ничего не понимал в этой науке и не имел инстинкта этого искусства; он втайне служил предметом насмешек для дворян своей свиты. Он это знал, и ему хотелось бы, как Генриху IV, рогатиной убивать вепря; ему хотелось бы нанести последний удар оленю, загоняемому собаками; но у него недоставало меткости взгляда и физической смелости. И все-таки он охотился с неистовством.
Когда император удовлетворил свое любопытство в хижине, охота началась. Несколько часов все шло хорошо. Позавтракали. Но потом, когда опять начали охотиться, разразилась сильная гроза. Император успел укрыться в какой-то хижине. Человек десять приютились вместе с ним под этой кровлей, и между прочими обер-егермейстер, шталмейстер и Савари. Наполеон – надо отдать ему справедливость – губил на войне сотни тысяч, но побоялся бы подвергнуть своего камердинера опасности воспаления легких и велел обер-егермейстеру отпустить всех, кто не найдет себе убежища.
Человек сто придворных тотчас исчезли, чтобы отыскивать себе укрытие. Только Фоконьяк и Жорж остались. Гасконец, человек находчивый, нашел дуб с очень широкими ветвями, разложил на них свой плащ и, сделав палатку, встал под ней. Жорж последовал его примеру. Оба, верхом, выдерживали таким образом грозу. Маршал Бертье увидел их из хижины и улыбнулся.
– Государь, – сказал он, – вот два оригинала, которые просят у вас полк и доказывают вам теперь, что они умеют стоять на биваке.
Наполеон рассеянно взглянул на дуб, видневшийся в маленькое окно, и, приметив лицо Фоконьяка, начал смеяться.
– Этот похож на Дон Кихота, – сказал он. – А как зовут его товарища?
– Кавалер де Каза-Веккиа, государь, – ответил Савари.
– Старинная ломбардская фамилия?
– Да, государь.
– И вы говорите, что он хочет полк?
– Он упорно утверждает, что Каза-Веккиа, хоть бы и незаконнорожденный, может принять только полковничий чин. У этого молодчика невероятные притязания!
– У него умный и храбрый вид, – заметил император.
Он понюхал табак. Савари наблюдал за ним. Император сделал легкий знак, и все стали поодаль. Наполеон сказал генералу:
– В первый раз, как у вас будет какое-нибудь трудное поручение, требующее мужества, отдайте его этому дворянину. Он хочет чин полковника, пусть его заслужит.
Очевидно император хотел привязать к себе во что бы то ни стало человека с таким знатным именем. Савари лукаво улыбнулся.
– Хорошо, государь, – сказал он.
«Экое счастье этим дворянам! – думал он. – Знатное имя, герб, даже незаконнорожденного, обеспечивают карьеру при дворе Наполеона Первого, коронованного солдата, который хочет разыгрывать роль дворянина и корчит Людовика Четырнадцатого!»
Савари, не любивший дворян, задумал дать Жоржу опасное, невозможное поручение, в котором тот потерпел бы неудачу. Этот добрый Савари всегда поступал так. Таким образом обесславил он Гюлена, этого храброго генерала, скомпрометировав его в деле герцога Энгиенского, потому что Гюлен не захотел участвовать в каком-то полицейском плутовстве. Того, кто не хотел грязнить себя так, как он, Савари забрасывал грязью.
Император, походив по хижине – придворные сторонились, чтобы дать ему дорогу, – наконец остановился у окна. Там, по своему обыкновению, он стал стучать пальцами по стеклу, смотря как льет дождь.
– Жорж, – сказал гасконец, – мы мокнем, как лягушки, но если ты хочешь, мы войдем в хижину.
– Ты сошел с ума. Император велит нас прогнать.
– Ты ошибаешься. Он улыбается нам и стучит в стекло, приглашая нас войти.
Не дожидаясь возражений своего друга, он сошел с лошади, привязал ее за узду, а потом сказал:
– Ты пойдешь?
– Но что ты ему скажешь? – заметил Жорж.
– Навру чего-нибудь.
Жорж имел слишком много смелости в характере и слишком много доверия к своему другу, чтобы отступить; он пошел за гасконцем.
Фоконьяк смело вошел и прямо подошел к императору с бесстыдством, заставившим придворных побледнеть. Наполеон нахмурил брови. Такая бесцеремонность крайне не понравилась ему. Гасконец поклонился раздраженному императору и сказал: