Фоконьяк ехал, он уловил все эти оттенки.
Простившись с императором у подножия большого крыльца и возвращаясь в гостиницу Фрерона, он проехал опять мимо гостиницы Ферине. Но девушек уже не было. Тогда Фоконьяк заставил свою лошадь встать на дыбы и делать самые нелепые скачки посреди улицы. Маркиз спокойно и гордо сидел на своем коне, пока тот бесился. Все бросились к окнам. Жанна и Мария тоже показались у окна и приметили Жоржа, смотревшего с рассеянным видом на Фоконьяка. Маркиз, увидев Марию, разом остановил свою лошадь и бросил на Марию взгляд, говоривший: «Все это для того, чтобы увидеть тебя, прелестное дитя!»
Но вдруг явился магазинщик и потребовал с Фоконьяка денег за разбитое окно.
– Что говорит этот негодяй? – спросил Фоконьяк.
– Вы разбили мое окно! – ответил магазинщик.
– И ты хочешь, чтобы я тебе заплатил?
– Непременно.
– Сколько, бездельник?
– Триста франков! – последовал бесстыдный ответ.
Алкивиад Фоконьяк вытащил свой знаменитый кошелек, блеснув им на солнце, бросил магазинщику и закричал:
– Кричи «да здравствует маркиз!». Вот тебе сто пистолей!
Пришпорив лошадь на глазах у остолбеневшей толпы, он скоро исчез, сделав почтительный поклон молодым девушкам, для которых и разыграл эту комедию. Никогда ничего подобного не случалось в Фонтенбло, впечатление было необыкновенное.
Глава XXIКак Кадрус познакомился с принцессой Полиной
У Наполеона была большая семья. Много ему стоило труда придумывать почести и титулы для всех своих братьев, дядей и кузенов. Одних он сделал королями, других генералами, некоторых епископами и многих дипломатами. С женщинами ему было еще больше возни. Сестры, племянницы, кузины, все гордые и честолюбивые, изъявляли невероятные притязания. Они хотели мужей, а мужья – приданое, чины, места. Но семейство это было южной крови, и дамы позволяли себе иметь любовников. Выходили разные огласки, а император огласок не любил. Это он выдумал пословицу: «Грязное белье надо стирать в своей семье». Он заглушал слухи, платил за молчание мужей, изгонял обожателей, но все эти печальные дела занимали его более европейской политики. При этом он очень любил тех своих родственниц, которые не заставляли говорить о себе, терпеливо ожидая выгодного замужества, или не мучили его, хотя и были замужем. Особенно он был привязан к герцогине Полине де Бланжини. Она была двоюродной сестрой Бонапарта и очень рано появилась при дворе. Прехорошенькая собой, она имела только один небольшой недостаток. Она была своевольна и хотела, чтобы все преклонялись перед ее волей. Но она по крайней мере не подавала повода к злословию; говорили, что она умрет девственницей и не будет любить никого. Она была царицей при дворе, царицей на бале, где ее великолепные плечи, шея как у статуи, надменная поза, гордая голова, величественные движения давали ей превосходство над всеми другими женщинами. Глаза всех обращались на нее, все разговоры прекращались, все подчинялось обаянию ее красоты. С нижайшим смирением добивались чести протанцевать с нею контрданс или вальс. Гордая со всеми, она была чрезвычайна любезна с императрицей, которая ей покровительствовала и защищала от интриг соперниц. Император любил ее как отец и баловал. Он хотел выдать ее замуж, но она не соглашалась. Она отказывала принцам, маршалам, генералам. Ее называли мраморной.
Вдруг она передумала и захотела непременно выйти замуж. Ей захотелось путешествовать, и ей давали ради приличия компаньонку. Она пошла к императору и объявила, что так как она едет через три недели, то замуж выйти можно тоже в три недели. Она хочет путешествовать замужней женщиной, свободно и без всяких помех.
– Но твой муж? – заметил Наполеон, которому нравились даже капризы его любимицы. – Да муж стеснит тебя более, чем эта бедная графиня де Буа-Крессе.
– Полноте, государь. Маркиза будет делать замечания: «Это можно… это нельзя…» А мой муж будет делать, что я хочу.
– За кого ты хочешь выйти?
– За герцога де Бланжини.
Это был шестидесятилетний дипломат. Знатный барин с головы до ног, старик очаровательный, но дряхлый и разбитый сумасбродствами второй молодости, он всегда испытывал при виде принцессы Полины платонический восторг. Он был беден. Император, желая обеспечить себе услуги этого вельможи, дал ему положение, которое позволяло ему поддерживать звание; но состояния герцог не имел никакого, и это было для него очень тяжело.
Император улыбнулся выбору Полины, потом, считая ее ледяной и не созданной для любви, понял этот выбор и одобрил его тем охотнее, что, как всякому приемному отцу, ему было бы неприятно видеть Полину влюбленной в блистательного генерала или молодого дипломата. Удостоверившись в согласии императора, Полина инкогнито явилась к герцогу де Бланжини, который с удивлением узнал ее.
– Герцог, – откровенно сказала она ему, – вы часто говорили мне, что были бы рады иметь такую дочь, как я.
– Милая принцесса, я отдал бы половину всей остальной жизни, чтобы провести другую с таким ребенком, как вы! – любезно сказал старый дворянин.
– Живите долго, герцог, не жертвуйте ни одним днем вашей жизни и будьте довольны. Я беру вас в мужья… через три недели. Но вы должны любить меня, как отец…
Герцог остолбенел.
– Что вы говорите, милое дитя? – прошептал он.
– Разве вы не понимаете, что я пришла просить вашей руки? – сказала она, смеясь.
Она оставила герцога вне себя от удивления и радости. Он оживет, и дом его наполнится радостью, потому что эта девушка свалилась на него с неба.
Они обвенчались. Он обращался с нею прекрасно. Она в восторге от того, что пользуется всеми преимуществами замужней женщины, оставаясь девушкой, окружила своего мужа вниманием и попечениями.
Сначала много толковали об этом браке. Осмелились говорить, что император был любовником молодой женщины. Бланжини обвиняли в том, что он согласился быть отцом не своим детям, которые будто бы непременно явятся на свет.
Но герцогиня оставалась безукоризненной. Жозефина – очень ревнивая – продолжала показывать расположение своей мнимой сопернице. Но принцесса так держала себя, что все сплетни прекратились. Брак ее остался загадкой для многих, но люди проницательные поняли ее.
В то время когда начинается эта драма, принцесса Полина была замужем уже шесть месяцев; герцог был где-то посланником. Императору были нужны услуги этого тонкого дипломата. Принцесса жила в Фонтенбло на одной вилле за лье от города. Она обожала деревенскую жизнь. Замок ее был покрыт зеленью; она жила, по ее словам, зарывшись в цветах.
Странная женщина! В этом чудном теле не было жара. Оно было гранитное. Однако черные волосы, греческий нос с дрожащими ноздрями, блестящие глаза, чувственные губы, шея как у афинской куртизанки – все показывало любовь. А она не любила.
Но Фуше разгадал принцессу Полину. Однажды император жаловался на принцессу Луизу, влюбившуюся в какого-то офицера, за которого она непременно захотела выйти, и сравнивал эту восторженную девушку со спокойной герцогиней де Бланжини. Фуше улыбнулся. Император встревожился. Когда его попросили объяснить эту улыбку, Фуше сказал пророческие слова:
– Государь, принцесса Полина – скала, которая воодушевится когда-нибудь и сделается вулканом. Тогда, может быть, вы будете иметь неприятности.
Но до сих пор ничто не оправдывало предвидений министра. Принцесса в отсутствие мужа жила очень тихо, присутствовала на всех празднествах, каждый вечер бывала на вечерах или на балах, а потом с гусарским конвоем возвращалась в свой замок.
Однако в ее обращении приметили что-то необычайное. Она уже месяц скучала и была рассеянна. На балах иногда танцевала мало, а иногда без устали. Очевидно было только то, что принцесса скучала.
В таком расположении духа случай свел ее с Жоржем. Он возвращался в гостиницу вместе с Фоконьяком, а принцессе Полине в этот вечер пришла фантазия заняться благотворительностью. Она пошла пешком по большой аллее, отправив вперед свой экипаж и свою свиту. У принцессы Полины душа была надменная, а сердце золотое. С тех пор как она жила в Фонтенбло, бедные люди благословляли ее. Принцесса заметила недавно под деревьями, окаймлявшими аллею, небольшую хижину лесничего, видела бедную женщину в черном платье с тремя маленькими детьми, вернувшуюся из города со слезами. Собрав сведения, принцесса узнала, что это вдова лесничего. Она получала недостаточную сумму и терпела нищету. Герцогиня взяла с собой пятьдесят луидоров и пообещала себе деликатно подарить их несчастной женщине. Не желая быть обвиненной в чванстве, она решилась войти инкогнито в хижину, куда приносила радость и довольство. Сделав добрый поступок, она возвращалась в город, когда вдруг услышала крики:
– Берегитесь! Берегитесь!
Все бежали со всех ног. Бешеный вол, запряженный в телегу, разломал ее, оборвал веревку, за которую был привязан, и бросался на все, что попадалось ему навстречу. Прохожие бежали со всех ног с криками, бесившими животное еще более. Герцогиня увидела в один миг двоих затоптанных ногами женщин, растерзанного рогами ребенка, мужчину, вскинутого наверх; она сама побежала вместе со всеми. Ей казалось, что вол гонится за нею, и действительно, ее розовый зонтик раздражал зверя. Принцесса пробежала шагов двадцать, но вдруг запнулась и упала. Вол бросился на нее… Но из соседней улицы выехали два всадника, и один быстрее молнии понял, в чем дело, и остановил свою лошадь между волом и молодой женщиной, а сам остался тверд на седле, только высвободил ноги из стремян. Вол направил свои рога на лошадь, но всадник этого и ждал. Он выхватил охотничий нож, заткнутый у него за поясом, и в то время как вол боднул рогами живот лошади, всадник нагнулся и, как каталонский тореадор, вонзил нож в затылок вола. Тот повалился, лошадь также упала. Всадник соскочил наземь и стоял между двумя жертвами этой борьбы. Вол был мертв, лошадь хрипела. Сцена эта была быстрее мысли. Герцогиню схватил второй всадник в ту минуту, когда она вставала, и посадил ее на свою лошадь. Она видела все подробности этой сцены. Несмотря на свое волнение, она видела все и была поражена необыкновенным хладнокровием своего спасителя, который был не кто иной, как Кадрус. Тот среди грома рукоплесканий, поставив ногу на шею вола, вытащил свой окровавленный нож из раны. Герцогиня Полина никогда не видела большей силы, соединенной с большим изяществом. Кадрус вытер лезвие о шерсть вола и спокойно вложил нож в ножны; потом подошел к молодой женщине и, поклонившись ей, сказал: