– Во-первых, вот вам наполеондор. Во-вторых, скажите тому, кто вас прислал, что времени терять нельзя, пусть он поторопится.
Барон проводил курьера до дверей и, уверившись, что тот уехал, вскричал:
– О, если моему управляющему удастся, горе вам, кавалер де Каза Веккиа и маркиз де Фоконьяк!
Глава XXXVIIДвойная свадьба
Шардон не приезжал. Писал он каждый день, то из одного места, то из другого. Неужели он будет рыскать по всей Франции, отыскивая человека, след которого показывался и исчезал каждый день? Обманутая надежда так терзала барона де Гильбоа, что он стал худеть. Было от чего! Настал день свадьбы его племянниц, а Шардон все не приезжал.
Накануне при многочисленных свидетелях, собравшихся для этого в большой гостиной замка, нотариус прочел брачный контракт. За миллион и бриллианты Марии де Гран-Пре благородный Алкивиад маркиз де Фоконьяк давал какое-то поместье с весьма громким именем. За огромное состояние девицы де Леллиоль Жорж выставлял баснословную сумму, которая в то же самое утро была передана нотариусу. Император и императрица также захотели подписаться на брачном контракте. Когда нотариус привез брачный контракт во дворец Фонтенбло, Наполеон с любезной улыбкой поздравил кавалера и маркиза и кончил лестными словами:
– Если я не хотел нарушать для вас, господа, законы военной иерархии, которую сам установил в армии, то по крайней мере я могу обратиться к дипломатии, где ваши имена и ваше состояние позволяют вам занимать самое высокое место. Что же скажете вы, господа, о доверенном поручении к европейским дворам, которое позволило бы вам провести в путешествии ваш медовой месяц?
Жорж и Фоконьяк поклонились чуть не до земли в знак глубокой признательности.
– Даю вам слово, – сказал император, отпуская их движением руки, – что министру иностранных дел поручено сделать вам предложение насчет вашего дипломатического поручения.
Пока Наполеон говорил эти лестные слова обоим женихам, императрица с той добротой, которая составляла отличительную черту ее характера, целовала в лоб обеих невест и надевала на них жемчужные диадемы, подарок ее величества.
На другой день в небольшой капелле во дворце Фонтенбло совершился двойной брак. Наполеон непременно хотел, чтобы церемония происходила в его собственной церкви.
В тот же вечер Гильбоа подошел к своему новому племяннику маркизу.
– Я сдержал слово, – сказал он. – Я поспешил устроить вашу свадьбу.
– Правда, правда, – ответил Фоконьяк. – Верьте, любезный дядюшка, моей признательности.
– Я в ней убежден, – продолжал барон, – но я не об этом хотел с вами поговорить.
– А о чем же?
– Вы знаете… вы мне обещали… вы помните?..
– Да говорите же, любезный друг, – сказал гасконец, который очень хорошо понимал, на что намекает Гильбоа, но не хотел помочь. – Черт побери! Дядя с племянником не должен церемониться!
– Я говорю о перстне, – сказал барон. – Вы помните знаменитый перстень?
– Как не помнить! Я и письмо помню. Доказательством служит то, что я старательно спрятал обе эти вещи. Я был бы в отчаянии, если бы они затерялись или их украли.
Сделав ударение на этих последних словах, гасконец с лукавой улыбкой смотрел на барона.
– Я думал… – продолжал Гильбоа, с замешательством вертя в руках табакерку. – Я думал… кажется, мы условились…
– О чем? – бесстыдно спросил маркиз.
– Что тотчас после свадьбы вы возвратите мне перстень и письмо.
– Так! Но, видите ли, я рассудил, что вы старше меня, и, следовательно, по законам природы я должен вас пережить. Следовательно, перстень должен достаться мне по наследству. Для чего мне отдавать его вам? Вы понимаете, любезный дядюшка?
Барон понял очень хорошо.
Он ушел, в бешенстве бормоча и грозя кулаком:
– О черт, проклятый маркиз! Неужели не настанет моя очередь?
Глава XXXVIIIБольшой пир у барона де Гильбоа
Наполеон уехал из Фонтенбло, а с ним и все придворные сановники. Отели в благородных парижских предместьях ожили по-прежнему. Особенно отель барона де Гильбоа представлял необыкновенное оживление. Гильбоа давал большой обед для новобрачных. Барон сам распоряжался всеми приготовлениями, потому что его управляющий еще не воротился. А между тем Шардону следовало бы давно приехать. В последнем письме он сообщал, что наконец нашел человека, за которым гонялся так давно, этого Леблана, который должен был разъяснить подозрения насчет Фоконьяка. В письме этом Шардон сообщал, что приедет утром в день, назначенный для обеда, но в гостиной было уже много гостей, а Шардон все не приезжал.
Не случилось ли с ним чего-нибудь?
Гильбоа, терзаемый беспокойством, терялся в предположениях. Он хотел во что бы то ни стало разоблачить мнимых кавалера и маркиза, если было справедливо то, что воображал Шардон. С одной стороны, они не хотели, несмотря на данное слово, возвратить ему перстень и письмо. С другой – Гильбоа на следующий день должен был отдать приданое племянницам. Расстаться с богатством, которое он так давно держал в руках! Каждый день чувствовать над своей головой, как дамоклов меч, угрозу быть выданным Фуше!
С возрастающим беспокойством взглядывал он каждую минуту на ворота отеля; сердце его сильно билось при стуке каждого экипажа, въезжавшего во двор.
Между тем настал час обеда. Все гости приехали. Гильбоа не мог более медлить. Обед начался печально, молчаливо. Озабоченность хозяина не укрылась ни от кого. Жорж наблюдал за бароном. С проницательностью, которую он доказывал не раз, он догадывался, что случится что-нибудь необыкновенное.
Мария с трудом скрывала свою тайную страсть к кавалеру. Жанна, погрузившись в свое счастье, мало принимала участия в разговоре, который шел очень вяло. Один маркиз де Фоконьяк казался весел и несколькими удачными словами оживил разговор, который без него прекратился бы совсем.
Таков был общий вид стола, когда вдруг в дверях показался Шардон. Гильбоа первым заметил управляющего и сделал ему знак подойти. Тот повиновался и шепнул несколько слов на ухо своему хозяину. Барон тотчас встал и, извинившись перед гостями, просил позволения отлучиться на минуту. Все поклонились в знак согласия, подумав, что он забыл отдать какие-нибудь необходимые приказания. Разговор пошел оживленнее после ухода Гильбоа, присутствие которого тяготело над всем столом.
Шардон и его хозяин, не говоря друг другу ни слова, как будто заранее условились обо всем, прямо пошли к кабинету барона, находившемуся в конце коридора, в месте, отдаленном от нескромных ушей.
Они нашли в этом кабинете человека, бесцеремонно сидевшего в собственном кресле барона. Человеку этому могло быть лет пятьдесят. Голова у него была довольно красивая, но показывала очевидные следы бурных страстей, подтачивавших его жизнь. Великолепные черные волосы и бакенбарды, такие же черные, обрамляли лицо этого человека атлетического роста.
– Жан Леблан, – просто сказал Шардон, показывая на этого человека, который поклонился с величайшей непринужденностью. – Вы можете говорить, он знает, чего вы ждете от него.
– Я думал… – начал Гильбоа.
– Что Леблан белокур, – окончил управляющий.
Барон кивнул.
– У Леблана волосы и борода всех цветов каких угодно, – продолжал Шардон. – Сегодня необходимы черные…
– Понимаю… Я намерен представить его гостям под именем Готье, одного из моих друзей, приехавшего нарочно из Тулона, чтобы присутствовать на этом семейном обеде.
– Надеюсь, барон де Гильбоа, – сказал бывший каторжник, кланяясь с величественным видом, – что вы простите вашему другу Готье, если он заставил себя ждать. Но вы легко поймете… После такого продолжительного переезда… усталость… потом надо было переодеться для такого важного случая.
Каторжник сделал ударение на этих словах.
– Словом, все послужит мне извинением перед вашими благородными гостями в том, что я опоздал.
– Очень хорошо, – ответил барон. – Все ли готово? – спросил он Шардона.
– Дано знать властям, – ответил тот. – Войдя в залу, ваш мнимый тулонский друг сделает вам знак, узнал ли он в маркизе своего бывшего товарища по тюрьме. Я увижу этот знак. Полиция тотчас явится. Все произойдет без большой огласки.
– А я именно этого и не хочу! – с живостью возразил Гильбоа. – Я хочу нанести сильный удар. Если этот человек узнает кавалера или маркиза, он должен сказать это вслух. Все должны быть свидетелями этого оскорбления. Ты меня понял?
– Понял, – ответил управитель. – Я буду стоять наготове в передней.
Через минуту барон вернулся в столовую, представил Готье своим гостям и попросил их извинить его друга, приехавшего из Прованса со всеми непредвиденными замедлениями, которые влечет за собой такое продолжительное путешествие. Потом общий разговор продолжался, но все украдкой наблюдали за приезжим. Тот, как человек сделавший продолжительный путь и желающий наверстать потерянное время, с большим аппетитом ел вкусные кушанья, поставленные перед ним. Как настоящий южный житель, со своим музыкальным акцентом, он очаровал всех своих соседей своими остротами и аппетитом. С маркизом де Фоконьяком он обменялся несколькими словами на провансальском языке. Дело в том, что гасконец заметил с первого взгляда накладные волосы и бакенбарды мнимого Готье; ему любопытно было узнать, не мнимый ли это также провансалец, и он заговорил с ним на тамошнем наречии. Словом, все, кроме Фоконьяка, ни на минуту не терявшего его из вида, были очарованы этим собеседником, который откровенно выказывал себя не только обжорой, но и человеком любезным.
Кадрус изменил своей обыкновенной осторожности и чутью. Любуясь молодой женщиной, с которой он соединился, он забыл и приезжего, и всех остальных. Один Гильбоа был как на иголках. Неужели все, чем он пожертвовал, для того чтобы отыскать этого Жана Леблана, было выброшено в окно? Неужели Шардон только хотел обобрать его? В таком случае горе ему! Или кавалер и маркиз действительно были теми, за кого выдавали себя? Когда так, все эти поиски, все эти истраченные деньги, все это продолжительное беспокойство и ожидание пропали понапрасну!.. Дурак Шардон очень дорого поплатится за свою ошибку.