Оба Крота с беспокойством ждали последнего обхода тюремщика, потом принялись подпиливать замки у своих цепей. Они были так опытны в этой работе, что долго она продолжаться не могла, и цепи они подпилили так искусно, что самый зоркий глаз не мог подметить этого. Оба довольные, они заснули спокойно.
На другой день их разбудил тюремщик, пришедший отвести их к судебному следователю. В повозке, с конвоем из четырех жандармов, обоих Кротов привезли в Консьержери.
Судебный следователь сидел за столом, заваленным бумагами. Напротив него помещался его секретарь, чинивший перо, чтобы записывать ответы арестантов. Обвиненные стояли у стола. Оставили только двух жандармов, двух других отпустили. Оставленные жандармы, с обнаженной саблей, сели с каждой стороны двери. Опираясь на рукоятку своего оружия, они имели небрежную, скучающую, равнодушную позу, свойственную всем жандармам в подобном месте.
Судебный следователь напрасно рассматривал лица арестантов, он не мог разобрать ничего. Ни малейшее движение, ни малейший знак не обнаружили ему ничего. В этих железных людях он приметил только удовольствие видеть друг друга, и больше ничего. С известным упорством следователей напрасно он предлагал самые вероломные вопросы, он не мог добиться ничего. Каждый из арестантов по-прежнему утверждал, что он Кадрус. Кроме этого ответа, оба хранили упорное молчание. Следователь начинал приходить в отчаяние, когда рассыльной в тюремной ливрее вошел в кабинет.
– Эти бумаги вам приказал отдать тюремный смотритель, – сказал он.
При звуке этого голоса Кадрус и Фоконьяк не могли не вздрогнуть.
Думая найти в этих бумагах истину, которую арестанты так упорно от него скрывали, следователь принялся внимательно их читать и не заметил взгляд, которым разменялись арестанты и мнимый рассыльной.
Вдруг засвистели в воздухе кандалы Кадруса и его помощника и, опустившись на головы несчастных жандармов, сразу убили их, а мнимый рассыльной, как обезьяна вскочив на плечи судебного следователя, связал его по рукам и по ногам и засунул ему в рот кляп. Секретарь счел за лучшее лишиться чувств, однако его также связали. Все это произошло гораздо скорее, чем можно было написать. Когда все было кончено, Кадрус и Фоконьяк с волнением пожали руку мнимому рассыльному.
– Благодарим, – сказали они, – мы знали, что Белка способен к такой преданности.
– Я давно выжидал случай, – отвечал молодой Крот. – А теперь скорее, скорее! – говорил он своим начальникам, которые торопливо надевали мундиры жандармов. – Я разузнал весь лабиринт здешних коридоров. Вы пройдете свободно, пока я вступлю в разговор с часовыми, стоящими у каждой двери.
Через минуту Кадрус и Фоконьяк благополучно вышли на улицу, где крик, раздавшийся из кареты, чуть не изменил их судьбу.
Глава XLIОбманывают полицию
Крик этот вырвался у Жанны. Каждый день бедная женщина, побледнев от горести и похудев от бессонницы, приезжала к судьям. Она не могла ничего сделать для него, и она это знала. Не имея никакой надежды, она приезжала только умолять о позволении увидеться с ним.
Жанна никак не ожидала, чтобы судьба исполнит желание, в котором судьи постоянно отказывали ей. Не будучи в состоянии овладеть собой при виде Жоржа, она вскрикнула. Кадрус одним прыжком очутился у дверец. Фоконьяк поспешил за ним. Белка понял все. Прыгнув на козлы, он схватил вожжи и погнал лошадей во весь опор. Прежде всего надо было удалиться от тюрьмы и от толпы, которая начинала собираться около кареты. Видя, что два жандарма сели возле Жанны, видя человека в ливрее тюремного рассыльного, кучер вообразил, что полиция хочет арестовать его госпожу. Белка оправдал это мнение, сказав кучеру:
– Ни слова и ни одного движения – или я кликну городских сержантов и велю отвести тебя в тюрьму!
Кучер послушался и смирно сидел возле Крота. Карета быстро катилась по переулкам, как вдруг изнутри кучеру велели остановиться. Белка поспешно слез с козел и, получив приказания, данные ему на ухо, сел опять на козлы и поехал к дому Жанны.
Вот что Кадрус и его помощник узнали дорогой. Жанна вместе с кузиной оставила дом дяди. Убежденные, что всему причиной Гильбоа, они не хотели больше у него жить. Их положение как замужних женщин давало им на это право, а поведение дяди даже ставило им это в обязанность. Они выбрали уединенный дом в немноголюдном предместье. Там им удобнее было скрывать свой стыд и свою горесть. К этому-то дому Белка направил лошадей. Но в ту минуту, как он подъезжал к этому дому, он обернулся, наклонился и сказал в окно кареты только одно слово:
– Мышеловка!
Жанна не поняла, но инстинктивно задрожала как лист.
– Посмотри, что там! – приказал Кадрус своему помощнику.
Фоконьяк сунул голову в дверцу и чрезвычайно равнодушно принялся рассматривать окрестности дома. Он увидал множество людей, окружавших дом.
– Белка прав, – сказал гасконец, – дом окружен полицейскими. Надо провести этих шпионов, тем более что они увидали нашу карету и не потеряют ее из виду. Рыдайте! – сказал он Жанне. – Закройте лицо платком. А ты, Кадрус, утешай ее. Повернись к ней, чтобы виднелся только твой жандармский мундир. А я выйду. Если меня узнают… я умру. У меня есть сабля, я их задержу… Пока они будут управляться со мной, скачите. Хоть один спасется из их когтей.
Жизнь каждого Крота принадлежала всем, так что Кадрус не нашел ничего необыкновенного в этой высокой преданности. Гасконец выскочил из кареты и побежал к воротам.
– Скорее, скорее! – закричал он полицейским. – Мы арестовали ее. Она наконец призналась!
Полицейские были обмануты. Жандармский мундир, человек в ливрее тюремного рассыльного – все было как следует.
– Послушай, жандарм, – сказал начальник полицейских, – разве жену Кадруса хотят также посадить в тюрьму?
– А вам что за дело, приятель? – с пренебрежением ответил мнимый жандарм. – Можете отправляться восвояси! Ваш караул окончился, начинается мой. Когда дичь в сумке, собака не нужна.
– Какой невежа! – сказал полицейский, отходя от ворот. – Сравнивать нас с собаками! Ты поплатишься мне за это!
Полицейский, в убеждении, что его роль закончилась, когда начинается роль жандармов, свистнул своим подчиненным и скоро исчез в конце улицы.
Жорж и Жанна тотчас вошли в дом, переоделись и приготовились к побегу. Мария тоже хотела с ними ехать. Гасконец надел костюм кучера знатного дома. Белка, переодетый лакеем, должен был сесть на козлах возле него. Он должен был управлять каретой. Мария была в костюме горничной. Жорж и Жанна походили на то, чем действительно были, – на новобрачных. Из Парижа хотели выехать в Орлеанские ворота, а потом повернуть на дорогу в Фонтенбло. Там пробраться в лес, где Кроты, имевшие неограниченное доверие к своему атаману, наверняка ждали Кадруса.
– Я говорил! – сказал Фуше, когда узнал о побеге Кадруса. – Расстрелять надо было – и дело с концом.
«Тем лучше, – подумал Савари, – по крайней мере не одного меня провели эти Кроты, черт их побери!..»
– Тем лучше, – сказал и Наполеон. – Пусть эти негодяи проберутся за границу. Замять это дело, а то редакторы газет станут забавлять Европу за мой счет…
Глава ХLIIКадрус у своих
Через несколько часов после отъезда беглецы въехали в лес Фонтенбло, к Франшарским ущельям.
Ночь и день в лесу ходили патрули лесных жандармов. В этот вечер или от холода, или из предосторожности, чтобы им не изменили яркие цвета мундиров, жандармы были закутаны в широкие плащи, а шляпы были покрыты клеенкой. Они шли медленно, молча, так что карета наехала на них почти неожиданно. Фоконьяк, однако, постоянно был настороже и первым заметил этот дозор. Не возбуждая подозрений, он должен был предупредить Кадруса и обеих женщин. Гасконец громко захохотал.
– Уж не боитесь ли вы получить насморк, бригадир, что так упрятали свой нос? – сказал он.
– Ты послушай, молодец, – возразил ему на это жандармский бригадир, – сохраняй уважение к должностным лицам.
Кадрус тотчас понял, в чем дело.
– Здравствуйте, жандарм! – сказал он, высунувшись в окно, так что совсем закрыл обеих женщин, которые выросли в этом краю и могли быть узнаны дозорными. – Не встречали ли вы Кротов? Скажите, куда нам ехать, чтобы не встретиться с ними?
– А черт их знает! – отвечал бригадир и прошел дальше со своим патрулем.
– И нам надо убраться поскорее, – сказал Фоконьяк. – Два раза обманывали, в третий раз может сделаться опасно.
Проехав крупной рысью минут десять, Фоконьяк вдруг повернул направо и с необыкновенной ловкостью направил карету по самым трудным дорогам. Доехав до самого таинственного и дикого места в лесу Фонтенбло, места, осеняемого столетним деревом, которое считается современником Карла Великого и носит его имя, Фоконьяк остановил лошадей и подошел к дверце спросить приказаний Кадруса.
– Позови! – сказал тот.
При звуках этого сурового и повелительного голоса обе женщины невольно взглянули на Жоржа. Молодой человек улыбнулся им.
– Понимаю, – сказал он, – но там, где кончается роль кавалера де Каза-Веккиа, начинается роль Кадруса. Теперь вы будете жить вне законов и ждите всего не подходящего под эти законы. А в особенности прогоните страх. Вы в большей безопасности среди моих подчиненных, чем император в своем дворце.
Эти последние слова были сказаны для того, чтобы прогнать ужас, изобразившийся на лицах Жанны и Марии при свисте, которым гасконец огласил лес. Они увидят Кротов, людей, внушавших ужас всем, и невольно задрожали.
Продолжительная тишина последовала за зовом Фоконьяка.
– Позови еще, – сказал Кадрус.
Такой же свист, только пронзительнее прежнего, затерялся в глубине леса. Но ничто не отвечало на этот новый зов. Только птицы, внезапно пробудившиеся, слабо вскрикнули и улетели, да треск сухих ветвей под ногами испугавшихся косуль долетел до слуха растревоженных женщин.
– Никто не отвечает, – осмелились сказать они. – Может быть, узнав об аресте своего начальника, все разбежались?