– Верность, Вован (такое погоняло было у гостя), прежде всего в твоих интересах. Замечу обратное, разговор у нас будет коротким. А что касается лояльности, так она выражается прежде всего в том, что ты ровно через две недели внесешь в общак сумму, которую задолжал. Да-да, не делай круглые глаза, задолжал с прошлого года. Через две недели лично проверю. Имей в виду, никакие причины не могут служить оправданием для тебя. Все понял? Молодец. Впредь, что положено, должно быть в общаке и без задержек. Месяц подходит к концу – бабки должны быть там, где и надлежит. А попробуешь крутить деньгами и компостировать мне мозги трудностями и вашей бедностью – будешь иметь дело лично со мной. Яйца у тебя не железные.
– Варяг, да я и в мыслях не держал… – вздохнул расстроенный Вован.
– Верю, верю. Но доказывать будешь делом. И, кстати, наведи там у себя в Липецке порядок. Хватит убивать. Хватит пугать людей. Все понял? Тогда ступай. Время дорого. Кроме тебя, сегодня еще со многими нужно переговорить.
В течение дня через кабинет Варяга прошла почти вся Россия. Не многие решались спорить со смотрящим. Возражения и доводы Варяг внимательно выслушивал. На деловые предложения реагировал моментально, кивая Ангелу:
– Разберешься. Это интересно. Что дальше?
Дельные предложения Варяг улавливал с полуслова. Это нравилось его гостям, и они с удовольствием делились своими мыслями. Но тут же наталкивались на резкие, отрезвляющие слова нового хозяина:
– Не надо жевать. Тут все ясно. Давай действуй. Я же сказал, с Ангелом обсудишь. С ним решите, чем мы вам сможем помочь. Что еще?
Деловая манера общения Варяга многих восхищала, но кое-кого из тугодумов ставила в тупик. Варяг про себя отмечал, с кем можно иметь дело, а к вечеру вместе с Ангелом и Трубачом подвел итог:
– Вижу, люди в основном правильно понимают поставленные задачи. Но, Ангел, явились ведь не все? Верно? В чем дело? Как это понимать?
– Варяг, это тот самый случай, требующий хирургического вмешательства. Я говорил и с кемеровскими, и с питерскими, и с другими. Они не совсем правильно понимают решение нашего схода. Так что нужно тебе что-то предпринять. Может, придется слетать и в Хабаровск, и во Владик. Там, на Дальнем Востоке, давно пора навести порядок. Да и в Екатеринбурге не все так…
– Ясно, не продолжай, Ангел. Я все понял. Завтра ты едешь в Питер договариваться о встрече. А ты, Трубач, решай вопросы с другими. Мы их по очереди навестим. Если гора не идет к Магомету, то он «навестит» ее непременно. Пусть в Екатеринбурге соберут сход. Посмотрим расклад сил. Если на сходе свердловские скажут нам «нет», будем действовать по-своему. И пусть потом не обижаются на превратности судьбы. Согласны?
– Согласны, Варяг, – в один голос сказали Трубач и Ангел.
– Ну, тогда с богом.
В Санкт-Петербург Варяг прибыл в сопровождении Ангела и Трубача. Давно в городе на Неве не было такого авторитетного представительства законных. Слухи о прибытии крестного отца мгновенно облетели весь блатной мир Северной столицы. И это невзирая на строжайшую конспирацию и на то, что приехали они весьма скромным образом. Ранним утром в понедельник серебристо-серая «Волга» въехала в Питер по Московской трассе и, как говорится, никуда не сворачивая, направилась к гостинице «Астория», где были забронированы места.
Бандиты, не жаловавшие законных, на этот раз оказали честь представителям всероссийского схода. У гостиницы, где остановился Варяг, неотлучно дежурили около десятка «быков», готовых в случае необходимости выпустить в покушающегося на жизнь гостей весь арсенал имеющихся боезапасов. Делалось все это довольно профессионально и совершенно незаметно для обывателей, торопящихся по своим делам. И тем не менее такое сборище бойцов напоминало демонстрацию силы, а иногда все же кое-кто из прохожих на улице оборачивался на группу молодых людей с напряженными и хмурыми лицами. Эта помпа была не по душе Варягу, и он попросил Ангела сделать так, чтобы бойцов отправили на все четыре стороны.
Лидером питерских бандитов был Сергей Тарасов, который был больше известен как Стреляный. Необычное прозвище к нему прилипло несколько лет назад, когда в одной из разборок ему прострелили легкое. На заре мужания он любил показывать затянувшуюся рану, а иной раз, пугая многочисленных недругов, рвал на себе рубаху и, тыча пальцем в развороченную грудь, кричал на всю округу:
– Вот сюда стреляй! Да смотри не промахнись, получше целься! В меня уже такие, как ты, пытались стрелять! Но что из этого вышло?! Посмотри на меня, я живой! Я бессмертный!
Обладая завидным мужеством, он мог идти даже на заряженный ствол, и его приятели помнили случай, когда лидер враждебной группировки ткнул пистолет в левую сторону груди Стреляного и нажал на курок, но вместо ожидаемого выстрела последовал сухой щелчок. Стреляного спасла осечка.
С тех пор многие стали говорить о том, что в облике Стреляного кроется нечто мистическое.
Свое восхождение на «бандитский» олимп Санкт-Петербурга он начинал как обыкновенный рэкетир, сумевший обложить данью всех частных торговцев вблизи Гостиного Двора. Среди торговцев встречались строптивые, с ними поступали просто – отвозили за город и зарывали по горло в землю. И уже через полгода он был признанным хозяином части Невского проспекта – в распоряжении Стреляного теперь находилось несколько десятков отмороженных «гвардейцев». Позже он значительно расширил свой бизнес, и ему уже было мало копеечной дани – он стал отнимать машины у «провинившихся» и прибирать к рукам многочисленные мелкие предприятия. Это было вначале.
Сейчас Сергей Тарасов стал по-настоящему богат. Даже по московским меркам его состояние внушало уважение. Но Стреляный по-прежнему удивлял своих соратников нестандартностью поведения – он мог появиться в шикарном ресторане в дырявых брюках и застиранной рубахе, а порой прогуливался в болотных сапогах по Дворцовой площади, после чего садился в ослепительно сверкающий «Мерседес», вызывая удивление туристов и прохожих.
Эти чудачества не вредили его авторитету, а, наоборот, еще более работали на имидж рубахи-парня. Он заметно выделялся из многочисленной армии санкт-петербургских бандитов.
В начале своего пути, стремясь попасть в бандитскую элиту, Стреляный опирался главным образом на бывших спортсменов, которые с удовольствием реализовывали нерастраченные силы во всевозможных стычках с другими группировками, и, будучи мастером спорта по боксу, он часто сам принимал участие в потасовках и «стрелках». И даже, став полновластным хозяином целого района, поддерживал форму – иногда лично наказывал взбунтовавшегося бойца.
Стреляного боялись. На то были веские причины – поговаривали, будто неподчинившихся он вешал в лесу за ноги, и если те не ломались сразу, то оставлял их на ночь. Некоторым не удавалось дожить до утра. И поскольку в лесу действительно время от времени находили повешенные за ноги трупы, то мало кто из окружения Стреляного сомневался в истинности подобных слухов и в том, что его угрозы могут всегда иметь реальные последствия. Желающих спорить или противоречить ему становилось все меньше.
В Санкт-Петербурге Стреляный появился неожиданно, он как бы возник из ниоткуда. Все началось с того, что близ Гостиного Двора в многолюдной толпе был тихо зарезан прежний хозяин Невского Женька Лещ. Стало ясно, что скоро появится новый лидер. Стреляный заявил о себе стремительно, показав, что имеет не только жесткий характер, но и неимоверно развитое честолюбие – именно эти черты скоро выдвинули его на первые роли. После того как он вместе со своей бесстрашной, отпетой шпаной буквально за неделю провел со всеми питерскими бандитами одну за другой «стрелки», из которых три закончились жуткой стрельбой и десятками трупов и раненых, спорить за лидерство на Невском с ним больше никто не смел.
И уже с трудом верилось, что всего лишь полгода назад, в сопровождении десятка таких же головорезов, как и он сам, Стреляный впервые приехал из далекой Казани и был поначалу незаметным, как тихий ночной дождичек. Но так он себя вел всего лишь несколько месяцев. Пока не освоился и не оборзел. А дальше его пацаны взялись за дело, и пошло-поехало.
Теперь группировка Сергея Тарасова была одной из самых мощных. Люди подбирались под стать своему боссу: бесшабашные, задиристые, лихие и без тормозов. Они любили веселье и пьяный кураж. Часто безо всякой особой причины могли до полусмерти забить подвернувшегося под руку лоха, не стеснялись делать это прямо на глазах милиции. В часы досуга гулянки в ресторане, как правило, заканчивались сокрушительным мордобоем, а порой и резней: не любили «братки» Стреляного отдыхать в присутствии не нравившихся им пацанов. А не нравились им многие. За приличные деньги они выполняли безоговорочно любые самые деликатные поручения Стреляного, и тогда вечерние газеты и телевидение извещали о том, что в бандитских разборках застрелен или зарезан в собственном подъезде еще один представитель преступного мира.
Гвардию Сергея Тарасова питерцы прозвали «казанскими сиротками», хотя каждому в городе было известно, что группировка «сироток» считалась самой дерзкой.
Стреляный обладал противоречивым характером, и его действия, казалось, не поддавались обычной человеческой логике. Он мог быть галантным кавалером и изысканным дамским угодником, но в то же самое время мог отдать братве девку только за то, что она не пылала страстью в минуты близости. Во время веселого застолья, любезно улыбнувшись, он мог разбить тарелку с горячими щами о голову собеседника только за то, что ему не понравился взгляд. Стреляный во многом оставался непредсказуем. Он был настоящей стихией или бедствием. С его появлением можно было ожидать только разрушения, и, чтобы умилостивить столь неординарную личность, должники мгновенно отыскивали деньги, а взбунтовавшиеся утихали.
Единственное, в чем он не изменял себе, так это в преданности узкому воровскому клану. Братство было для него таким же святым понятием, как клятва на Коране для мусульманина или крестоцелование для христианина. Он безжалостно мстил за каждую ссадину своего гвардейца, и всякий синяк на теле его бойца воспринимался им так же болезненно, как если бы был запечатлен на его собственной физиономии. Но взамен он требовал неукоснительной дисциплины и мог сурово наказать за медлительность самого авторитетного бойца