На Северном Кавказе нацистская пропаганда имела «хорошую отдачу», а советская «контрпропаганда изначально не произвела впечатления на представителей горских народов»{1482}, часть которых приветствовала оккупантов, в том числе из-за того, что они распустили колхозы{1483}. Характерной особенностью национальных регионов Северного Кавказа были прогерманские настроения значительного числа советских и партийных работников{1484}. НКВД и местные власти смогли частично нейтрализовать деятельность антисоветских элементов, однако некоторая их часть перешла на нелегальное положение и ушла в горы, пополнив бандповстанческие формирования, о деятельности которых как минимум с начала 1942 г. было известно на германской стороне{1485}. В Калмыкии некоторая часть населения также положительно отнеслась к приходу оккупантов{1486}. Хотя, по советским данным, таких было «абсолютное меньшинство»{1487}, в период оккупации Калмыкии эти «элементы» развили широкую антисоветскую агитацию{1488}.
Тем не менее процесс снижения эффективности германской национальной политики, который начался еще в первый период войны, во второй период усилился, и недостатки германской политики значительно превзошли ее эффективные аспекты. Отношение к оккупантам со стороны населения оккупированных территорий СССР существенно ухудшилось. Германские власти отмечали, что если «во время наступления (имелся в виду 1941 г. — Ф.С.) население оккупированных областей относилось к немцам весьма дружелюбно», то затем такое отношение «потеряло почву» (хотя оккупанты и надеялись на то, что «старая неприязнь к большевизму сильнее, чем разочарование в немцах»){1489}. В упоминавшемся «Меморандуме Райнхардта», составленном в абвере в ноябре 1943 г., прямо указывалось на разочарование населения германской политикой{1490}. По мнению советских властей, на оккупированной территории произошел «громадный политический сдвиг». Выяснилось, что «если известная часть населения… вначале рассуждала, что “немцы — тоже люди”, то теперь эти заблуждения рассеялись», причем даже «антисоветские элементы», которые ждали прихода германских войск, стали выражать недовольство оккупантами{1491}. Отрицательное воздействие на эффективность германской политики оказывали усилившиеся репрессивные акции оккупационных властей, включая карательные операции против «пособников партизан», уничтожение гражданского населения, публичные казни, облавы, грабежи. Колоссальное недовольство вызывали действия союзников Германии — в особенности румын{1492}.
Русское население, по данным оккупационных властей, к материалам нацистской пропаганды относилось «очень критично» уже в начале второго периода войны{1493}. По советским сведениям, в сельской местности Калининской обл. издававшиеся оккупантами газеты не выписывались и не читались{1494}. В Воронежской обл. организованные германскими властями собрания, как правило, «проходили при гробовом молчании присутствующих»{1495}. В Крыму объявленная оккупантами вербовка в РОА была расценена местным населением «как признак слабости немцев»{1496}.
В 1943 г. германская пропаганда утратила контроль над общественным мнением населения Украины{1497}. Среди украинских националистов разочарование политикой оккупантов достигло такой степени, что оккупационные власти отмечали даже их «сближение» с советскими партизанами{1498}. Произведенный германскими властями анализ почтовой переписки украинского населения показал, что в 95% из них содержались выводы, «неблагоприятные для Германии». В частности, «проявлялось разочарование населения Германией», так как «немцы… хуже, чем большевики, они обещали многое, но ничего не выполнили»{1499}.
Недовольство оккупационным режимом стало расти в Прибалтике{1500}. По данным советской разведки, к апрелю 1943 г. население Литвы в своей массе «относилось к немцам враждебно, не верило в победу немецкой армии и не хотело этой победы». В Латвии недовольство оккупантами обострилось в связи с массовым принудительным вывозом молодежи на работу в Германию. Многие скрывались от трудовой мобилизации в лесах. Некоторые мобилизованные выскакивали из вагонов на ходу поезда, в связи с чем вагоны стали пломбировать{1501}. Военная мобилизация в Латвии, как уже говорилось, вызвала мало энтузиазма, в том числе потому, что она проводилась на фоне «невиданного наступления Красной Армии»{1502}. Вывоз рабочих рук и промышленных предприятий в Германию и мобилизация в легионы «вызывали у населения только убеждение в том, что у немцев дела плохи». В Эстонии настроения стали «все более антинемецкими»{1503}. Эстонская интеллигенция, включая офицерство, пассивно отнеслась к созданию «Эстонского легиона СС». Были отмечены случаи саботажа работы 24 февраля 1943 г. — в день 25-летия независимости Эстонии, который был объявлен оккупационными властями рабочим днем{1504}.
Большое разочарование в Прибалтике вызвало осознание того, что германские власти не собираются предоставлять независимость. Латышские национальные деятели, которые ранее надеялись, что Германия «вознаградит» Латвию за помощь в борьбе против СССР, отмечали: «Латышский народ разрушен и разорван на части, наши рабочие и наша интеллигенция… погнаны на уничтожение. Самоуправление нашей страны не вызывает ничего, кроме презрения и насмешек, и… все больше напоминает цирк… Все распоряжения и команды отдаются немецкими властями». Такие настроения отягощались пониманием того, что латышские коллаборационисты, воюющие на стороне вермахта против Красной Армии, не защищены международным правом, так как на советской стороне «латышские пленные будут рассматриваться как предатели страны». После того, как был создан «Латышский легион», в Латвии распространилась уверенность в усилении советских авианалетов, так как СССР освободился от моральных обязательств перед латышами из-за их предательства{1505}.
В Крыму настроения крымско-татарского населения также стали меняться не в пользу германских властей. Во многих деревнях (Ускут, Капсихор, Туак, Кучук-Узень[53] и др.) старейшины осуждали коллаборационистов, заявляя, что немцы их «так же обманут», как обманули крымских татар «в 1918 г., когда они были в Крыму». Способствовало росту недовольства оккупантами и сокращение льгот, ранее предоставленных крымским татарам{1506}.
Во время оккупации Дона и Северного Кавказа подавляющая часть казаков не оказывала помощи оккупантам. Много казаков служило в Красной Армии, где были созданы крупные казачьи подразделения. В Калмыкии приход вермахта население встретило в подавляющем большинстве враждебно. Несмотря на то, что эвакуация затруднялась большими расстояниями, необеспеченностью транспортом и быстрым продвижением германских войск, в неоккупированные районы республики и за Волгу ушло около 25 тыс. чел. (около 20% населения республики). В национальных регионах Северного Кавказа также не произошло массового перехода населения на германскую сторону. В Карачае и Черкесии действовали 590, в Кабардино-Балкарии — 700, в Северной Осетии — 750 советских партизан{1507}.
Эффективности германской национальной политики мешала не только ригидность нацистских планов, не позволявших предоставить народам СССР независимость или хотя бы достойные права, но и не вполне адекватное восприятие положения на оккупированной территории. Нацисты считали, что «большинство русского народа не примыкает к большевизму», отрицательно относится к деятельности советских партизан, питает доверие к германской армии{1508}. На Украине на основе высказываний населения делался вывод о его ненависти по отношению к советской власти и благодарности Германии «за освобождение [от] этой ненавистной системы». Оккупационные власти Белоруссии полагали, что «дружественное отношение» ее населения к советским партизанам «почти исключительно связано с давлением со стороны банд и с положением на фронте». В Прибалтике оккупанты отмечали, что «позитивно настроенное» население готово «делать свою работу» и таким образом «заработать признание и доверие германских властей»{1509}