Крестьяне так и не поняли, что делать. Они занялись совсем другим. В городе начались погромы. Мародеры, дезертиры и колодники, выбравшиеся из острогов, стали взламывать кабаки и лавки, грабить опустевшие дома, нападать на благонамеренных москвичей. Вино лилось рекой по мостовым. Например, оставшийся в Москве начальник Воспитательного дома И. В. Тутолмин за голову хватался – все его рабочие и караульщики перепились, таская из разбитых кабаков вино ведрами. Полиция ушла из города. В Москве воцарился хаос. А теперь прочитаем описание этих дней Ростопчиным: «Я имел в виду два предмета весьма важные, от которых, полагал, зависит истребление Французской армии, а именно: чтоб сохранить спокойствие в Москве и вывести из оной жителей. Я успел свыше моих надежд… Ни один человек не был оскорблен, и кабаки, во время мнимого беспорядка при вошествии Наполеона в Москву, не могли быть разграблены; ибо вследствие моего приказания не находилось в них ни одной капли вина».
Беспорядок и панику, охватившие Москву, не назовешь спокойствием, как называет это Ростопчин. Что же до оставшихся жителей, то остались те, кто физически не смог покинуть Москву своими силами. Например, настоятельница Страстного монастыря в один из последних дней августа объявила монахиням, чтобы все, кто может, уходили из города, как говорится, на своих двоих. А уж монастырскую ризницу и вовсе не успели вывезти. Французы долго искали ее, но так и не нашли.
Утром 2 сентября 1812 года Ростопчин находился в своем доме на Большой Лубянке, пределами которого, похоже, и ограничивалась в тот день его власть. У дома собралась огромная, возбужденная алкоголем и вседозволенностью толпа из представителей самых низших слоев общества. Услышав все громче раздававшиеся крики толпы, чтобы Ростопчин немедленно вел их на Три горы (а некоторые и вовсе кричали: «Федька – предатель, мы до него доберемся!»), он вышел на крыльцо и заявил: «Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником!»
Изменником он назвал купеческого сына Михаила Верещагина. Ростопчин сам раскрутил это дело. Еще в начале июля 1812 года москвичи узнали, что в городе раскрыт заговор. Дадим слово очевидцу, А. Д. Бестужеву-Рюмину: «Июля третьего дня выдано в Москве следующее печатное объявление: “Московский военный губернатор, граф Растопчин, сим извещает, что в Москве показалась дерзкая бумага, где, между прочим вздором, сказано, что Французский император Наполеон обещается через шесть месяцев быть в обеих Российских столицах. В 14 часов полиция отыскала и сочинителя, и от кого вышла бумага. Он есть сын Московского второй гильдии купца Верещагина, воспитанный иностранцем и развращенный трактирною беседою. Граф Растопчин признает нужным обнародовать о сем, полагая возможным, что списки сего мерзкого сочинения могли дойти до сведения и легковерных, и наклонных верить невозможному. Верещагин же сочинитель и губернский секретарь Мешков, переписчик их, преданы суду и получат должное наказание за их преступление”».
Михаил Николаевич Верещагин (род. в 1789 году) был известен в Москве как небесталанный переводчик ряда литературных произведений, следовательно, иностранные языки знал он хорошо. А потому перевести якобы подобранную им на улице газету с обращениями Наполеона ему ничего не стоило. Неудивительно, что статью в упомянутой Бестужевым-Рюминым иноземной газете он прочел и принялся ее обсуждать вместе со своими приятелями: губернским секретарем Петром Мешковым и можайским мещанином Андреем Власовым, собравшимися в одной из московских кофеен. Было это 18 июня 1812 года.
Затем обсуждение перенеслось на съемную квартиру к Мешкову, где Верещагин и показал друзьям сделанный им на бумаге перевод из вражеской газеты. При этом он рассказал, что перевод он написал на московском почтамте, у сына почт-директора Ф. П. Ключарева. Дальнейшая судьба перевода показательна и демонстрирует, как быстро расходились по Москве те или иные списки – переписанные рукой тексты. После ухода Верещагина к Мешкову заглянул владелец квартиры С. В. Смирнов, заинтересовавшийся содержанием попавшейся к нему на глаза бумаги. Ушел он от Мешкова не с пустыми руками, а со своей копией верещагинского перевода. Списки стали распространяться так быстро, что вскоре уже вся Москва имела их на руках, о чем, собственно, и пишет Бестужев-Рюмин.
Да что Москва – уже и вся Россия читала эти переводы. «4 июля 1812 года, – доносил 15 июля саратовский прокурор министру юстиции, – в Саратове появились списки будто с письма французского императора князьям Рейнского союза, в котором, между прочим, сказано, что он обещается через шесть месяцев быть в двух северных столицах». Еще раньше, чем в Саратове, о дерзких бумагах узнали и в московской полиции. Для того чтобы найти первоисточник, потребовалась неделя. Поэтому совсем не кажется странным, что размотавший длинную ниточку, ведущую к Верещагину с Мешковым, квартальный надзиратель А. П. Спиридонов получил в награду золотые часы, он-то и арестовал главного переводчика.
Первый допрос состоялся 26 июня. Верещагин признался, что немецкую газету он подобрал на улице случайно 17 июня, в районе Кузнецкого моста. Прочитав напечатанное в газете послание Наполеона и придя домой, он записал по памяти его содержание. При этом он не стал скрывать сам факт перевода от домашних – отца и матери. В процессе следствия были допрошены самые разные свидетели, рассказывавшие, как и где узнали они впервые о переводе вражеской газеты. Но не это главное. Настоящим подарком дознавателям была всплывшая во время допросов фамилия Федора Ключарева, давнишнего заклятого врага графа Ростопчина. Ключарев был не только директором московского почтамта, но видным масоном. А масонов Ростопчин не любил (хотя и сам им являлся), благодаря чему во многом и добился должности московского главнокомандующего.
Ключарев стал масоном в 1780 году (за шесть лет до самого Ростопчина), близко сошедшись с Николаем Новиковым, сохранив с ним дружбу до конца дней опального издателя. Именно к Ключареву приехал Новиков после отсидки в Шлиссельбургской крепости (освободил его Павел I). Оно и понятно – еще в 1782 году в масонской иерархии Новиков являлся председателем директории восьмой провинции (то есть России), а Ключарев – одним из пяти членов этой директории.
Не раз Верещагина привозили к Ростопчину, граф самолично допрашивал его, давая указания и следователям, в каком направлении вести дознание. Полученные не без помощи Ростопчина показания всех участников этого дела позволили завершить расследование в короткий срок. Свое окончательное мнение по делу 19 августа 1812 года вынес Сенат, приговоривший Верещагина к битью кнутом 25 раз и дальнейшей каторге. С Ключаревым обошлись мягче, выслав его вместе с женой в более теплые края, в Воронеж.
И вот 2 сентября час расплаты настал. Ростопчин приказал немедля привести арестованных шпионов – Верещагина и учителя фехтования француза Мутона. «Обратившись к первому из них, я стал укорять его за преступление, тем более гнусное, что он один из всего московского населения захотел предать свое отечество; я объявил ему, что он приговорен Сенатом к смертной казни и должен понести ее, и приказал двум унтер-офицерам моего конвоя рубить его саблями. Он упал, не произнеся ни одного слова… Обратившись к Мутону, который, ожидая той же участи, читал молитвы, я сказал ему: “Дарую вам жизнь; ступайте к своим и скажите им, что негодяй, которого я только что наказал, был единственным русским, изменившим своему отечеству”». В рассказах очевидцев есть и другие свидетельства, показывающие, что первый удар саблей нанес сам Ростопчин.
Смерть Верещагина. Художник К. В. Лебедев, 1912. Фрагмент
Граф не имел полномочий убивать Верещагина, по какой-то причине остававшегося в московской тюрьме и не эвакуированного вместе с другими заключенными. Не исключено, что Ростопчин заведомо рассчитывал использовать его в самый последний момент – отдать Верещагина на растерзание толпе, пожертвовав им ради своего спасения. В самом деле, как Верещагин и Мутон оказались утром 2 сентября в доме Ростопчина на Большой Лубянке? Значит, он заранее приказал их туда доставить. Удивляет и другое – русского Верещагина приказывает убить, а француза отпускает с миром, хотя он также был приговорен к ссылке. Где же логика? Похоже, она известна лишь Ростопчину, действия которого были осуждены самим Александром I, которому позднее лично пришлось извиняться перед отцом Верещагина (в 1816 году, во время своего визита в Первопрестольную, государь, стремясь загладить вину перед купцом, одарил его 20 000 рублями и бриллиантовым перстнем). Дело Верещагина было закрыто также в 1816 году.
Несмотря на войну и присущие ей трагические обстоятельства, должные, казалось бы, поселить в душах москвичей хладнокровие к смерти (взять хотя бы бесчисленные поезда с тяжелоранеными, тянущиеся из Бородина), многие из горожан испытали невиданное ранее потрясение от увиденного в тот день на Лубянке. Так, чиновники Вотчинного департамента, находившегося в кремлевском Сенате, с открытыми ртами слушали одного из своих коллег: «Какой ужас я видел, проходя мимо дома графа Ростопчина, которого двор был полон людьми, большею частью пьяными, кричавшими, чтоб шел он на Три горы предводительствовать ими к отражению неприятеля от Москвы. Вскоре, – продолжал чиновник, – на такой зов вышел и сам граф на крыльцо и громогласно сказал: “Подождите, братцы! Мне надобно еще управиться с изменником”. И тут представлен ему несчастный купеческий сын 20 лет, Верещагин, приведенный уже с утра из временной тюрьмы (ямы), в тулупе на лисьем меху, и Растопчин, взяв его за руку, вскричал народу: “Вот изменник! От него погибает Москва!” Несчастный Верещагин, бледный, только успел громко сказать: “Грех вашему сиятельству будет!” Растопчин махнул рукою, и стоявший близ Верещагина ординарец графа по имени Бурдаев ударил его саблею в лицо. Несчастный пал, испуская стоны, народ стал терзать его и таскать по улицам».
Трагедия разыгралась с присущими графу Ростопчину артистизмом и режиссерской постановкой. Недаром в письме Александру он просил дать ему возможность сначала приговорить Верещагина к смерти, а затем прилюдно заменить смер