С благодарностью воспользовался заокеанский гость предложением совершить продолжительную ознакомительную поездку по России. Он побывал почти во всех крупных городах европейской части страны (разве что до Сибири не доехал). В Москве его внимание привлекли Кремль и Оружейная палата, колокольня Ивана Великого, Царь-колокол и Царь-пушка, храм Василия Блаженного, Новодевичий и Донской монастыри. Как видим, список основных достопримечательностей, интересующих иностранцев, более за чем за два века совсем не изменился. Наконец, 23 мая ему показали Коломенское, о чем он и записал в своем дневнике, который вел всю жизнь и записывал не только любовные победы:
«В семь часов утра мы отправились посмотреть царский дворец в Коломенском, где должна остановиться императрица и где родился Петр Великий. Он находится в семи верстах от города. Прибыли туда в восемь часов, и смотритель все нам показал. Дворец деревянный, первый этаж займут императрица, маленькие князья и князь Потемкин, а верхний – Мамонов, послы, придворные дамы Браницкая, Скавронская и др.; им, должно быть, будет тесно. Я поднялся на небольшой балкон наверху и оглядел окрестности: ничего особенного по сравнению с тем, что видел раньше. Внизу мне показали модель прежнего дворца, мало чем отличавшегося по стилю от кремлевских. Возле дворцового здания до сих пор сохранился каменный столб, где некогда простонародье оставляло свои челобитные, и их потом забирали царские слуги. Лакеи императрицы, вошедшие, чтобы осмотреть комнаты, вели себя с беспримерным высокомерием, свойственным, как правило, людям низкого происхождения, находящимся на подобной службе. Оттуда пошли в церковь (Вознесения. – А.В.), оставшуюся со старых времен и, по правде сказать, довольно невзрачную. Видел там небольшой балкон, где во время богослужения находились царь и его семья; во всем ощущается дух простоты…»
Модель разобранного дворца, продемонстрированная иностранцу, тогда еще хранилась в покоях Екатерины, откуда позднее была отправлена в чертежный зал Кремлевской Экспедиции, где хранилась до 1812 года. Более любопытны замечания о тесноте покоев дворца, быть может, и по этой причине императрица все реже в нем останавливалась. Екатерина так прониклась к Миранде, что даже предложила ему перейти на русскую службу. И хотя тот гордо отказался, перед отъездом из России в 1787 году его одарили пятнадцатью тысячами рублей и правом носить мундир полковника российской армии. Но когда в 1792 году латиноамериканец встал в ряды французских революционеров, расположение Екатерины он потерял…
А 4 июля 1787 года императрица навсегда покидала Первопрестольную, оставив в истории города сорока сороков (и в сердце Миранды тоже) добрую память. До одного лишь руки не дошли – еще Вольтер советовал Екатерине вернуть Москве столичный статус. Но и в России были те, кто думал так же. И Коломенскому в этом вопросе отводилось особое место. В 1787 году историк и писатель князь Михаил Щербатов, известный своим памфлетом «О повреждении нравов в России», от имени старой столицы обращается к императрице с посланием «Прошение Москвы о забвении ея»:
«Всемилостивейшая Государыня! Древнейший град, прежде бывший <бывшего?> царствия, а потом Империи Российской, припадает к стопам своих монархов, да изъят будет от восьмидесятичетырехлетнего забвения, да обновится благоволением своих монархов, да покровенная сединами глава его возрадуется о напоминании древних его заслуг! Видя столь долговременное забвение, в которое подвержен есть, размышлял о древнем своем состоянии и дерзаю краткую повесть заслуг и верности моей, также и пользе, пред очи монарши представить, да не затмится веками оказуемое усердие мое к владетелям России, и если сие меня из забвения и оставления не извлечет, да будет сие, по крайней мере, свидетелем, что в горести моей испускал я болезненный глас, но что рок нещастный мой превозмог и пользу, и правость, и заслуги, и милосердие…
Итак, если бы милосердное око Вашего Величества воззрило на мои стены, если бы частое пребывание Ваше обновило юность мою, то б огромные здания гораздо с большим успехом возвысились бы в стенах моих, и новое зодчих искусство, смешаясь с древними строениями, двойную бы красоту мне придали. Коломенское, Воронцово и другие окружные села могли бы, при лучшем воздухе растворения, заменить место Петергофа и Царского Села, и поля бы изобильные не болота представляли, но обильные жатвы, изображающие обильность монарша милосердия, или паче сказать, воспоминание обильной в милости десницы, питающей вселенную. Возвеселилось бы сердце царево, и возвеселилась бы я о Царе своем».
Но Екатерина к воззванию не прислушалась, хотя Коломенскому внимание уделила. И не только дворцу, к которому в 1778 году пристроили мыльню, оснащенную медной ванной (наверное, для Потемкина). Екатерине пришлось позаботиться и о крестьянах-погорельцах, оставшихся без крова над головой в результате опустошительного пожара, случившегося в Коломенском в 1781 году.
«Москва от копеечной свечки сгорела», – гласит пословица. Так вышло и в этом случае: «19 сентября, в воскресенье, в 10-м часу пополуночи, в доме крестьянина Ивана Ивановича Зарубина сделался пожар от зажженной у образа дочерью его свечи и от того погорело 62 двора со всеми пожитками, кроме лошадей и рогатого скота». Число дворов указывает на масштаб пожара, последствия которого устранили на удивление быстро, отстроив село заново «с двумя посадами по дороге к дворцу с указанием проулков».
Смерть Екатерины в 1796 году ненадолго прервала связь царской семьи с Коломенским. Ставший императором после стольких лет ожидания Павел Петрович не оставил здесь каких-либо ярких следов своего влияния, в Коломенском он бывал еще при жизни матери, участвуя в обедах и охоте. А вот с его сыновьями, Александром и Константином, связана занятная легенда о проведенном ими здесь детстве. Внуки императрицы родились соответственно в 1777 и 1779 годах и успели при бабушке порезвиться на лугах и в садах Коломенского. Старожилы передавали из уст в уста предание о том, как маленькие Саша и Костя учились стрелять из пистолета в Дьяковском овраге. А о кедре, под которым будущий император Александр I учился, мы уже писали.
Воспоминания о проведенном здесь счастливом детстве не позволили Александру в 1808 году согласиться с предложением министра уделов графа Дмитрия Гурьева разобрать обветшавший дворец. Наоборот, император приказал «строение сохранить и насколько возможно сохранить его от дальнейшего разрушения». Александр часто вспоминал, как бабушка учила его игре на бильярде в Коломенском дворце… Во время царствования в 1801–1825 годах Александра Павловича Россия пережила тяжелейшую по своим последствиям Отечественную войну, огненное колесо которой прокатилось и через Коломенское. Еще летом 1812 года крестьяне могли видеть идущие по Москве-реки караваны с эвакуирующимся имуществом. Именно здесь, у Коломенского, и затонул один из таких караванов с баржами, наполненными мукой и архивом кремлевских учреждений. Караул, сопровождавший суда, разбежался по округе.
А в первых числах сентября 1812 года, после занятия Москвы французами, в село на постой пожаловала резервная кавалерия Великой армии под командованием маршала Иоахима Мюрата. В начале русской кампании в резервной кавалерии насчитывалось свыше 30 тысяч всадников, и в кровавой мясорубке Бородинского сражения она заметно пообтрепалась. До Коломенского добрались самые счастливые. Но все равно их осталось немало. Сам Мюрат квартировал в усадьбе Баташевых на Яузе.
В Коломенском французы вели себя так же варварски, как и во всей Москве (подробно об этом рассказывается в моей книге «Москва, спаленная пожаром. Первопрестольная в 1812 году». М., 2012). Храмы Коломенского они обобрали как липку, всем, что блестело или сверкало, набивали оккупанты свои прохудившиеся карманы. Художник Василий Верещагин в своей книге «Наполеон в России» писал: «Священник Казанской церкви села Коломенского, близ Москвы, рассказывал мне, со слов своего покойного тестя, что тот, будучи мальчиком, спрятался от французов в печку и, когда вечером, соскучившись и проголодавшись там, начал плакать, они его вытащили, обласкали и утешили сахаром. Вся священная утварь этой церкви была похищена солдатами, но священник пошел к Мюрату, остановившемуся невдалеке, и со слезами умолил возвратить вещи, нужные для богослужения – их разыскали и отдали ему; надпись на одном из серебряных сосудов свидетельствует об этом».
Да, изредка бывало и такое. Но в основном солдаты и офицеры наполеоновской армии занимались тем, что оскверняли храмы, превращая их в конюшни. Там, где преклоняли колени перед образами русские цари, теперь жевали отнятый у крестьян овес исхудавшие кавалерийские лошади. Дворец Екатерины также не вызвал пиетета у захватчиков, что выглядит как невероятная ирония судьбы. В покоях императрицы, трепетавшей перед французским Просвещением, теперь распивали пунш носители этих идей. Даже не верится, что земляки Дидро, Вольтера и Монтескье были способны на такое варварство.
Неудивительно, что, несмотря на редкие милости, проявляемые французами, крестьяне испытывали к непрошеным гостям жгучую ненависть. Особенно опасно было выходить за границы Коломенского ночью. Крестьяне караулили неприятельских солдат и убивали их. Не прекратилась месть и после того, как в центре села были поставлены виселицы, на которых были повешены взятые ранее в заложники местные жители. Число убитых французов исчислялось десятками.
Через год после окончания войны управитель Брыкин сообщал, «что перед приходом неприятеля он спрятал все письменные документы и описи в кладовке, где хранились и прочие вещи, наличность казенная и денежная сумма, но ничего не нашел, ибо как наличность казенная, так и бумаги с деньгами, положенные в сундук за моей печатью, – все похищено». Похищено все могло быть не только французами, но и крестьянами. Недаром в народе говорят: «Кому война, а кому мать родна». Проведенное после 1812 года расследование показало, что подмосковные крестьяне активно занимались мародерством, особенно в период, когда французы из Москвы бежали, а русские войска еще в нее не вошли. Грабили все, что плохо лежало, и то, что не унесли с собою оккупанты, выбиравшиеся из Первопрестольной целые сутки (их обоз с награбленным шириною в четыре ряда растянулся на многие километры). Но вряд ли жители самого Коломенского занимались грабежами в своем селе, это были заезжие гастролеры.