Они вошли в кабинет председателя сельсовета и закрыли за собой дверь.
Тоська, проводив их взглядом, обернулась к Вере, злорадно усмехнулась:
— Эх, ты, брошенка! Зря гоняешься за Николаем, не вернуть тебе его. Мой он теперь, мой! Засудят — передачи я буду носить. А ты — целуйся со своим Цыганковым!
И она пьяно захохотала.
— Перестань болтать! — строго произнес один из дружинников, подходя к ней, тронув за плечо.
Тоська подняла гневное лицо к нему:
— А ты маленький еще меня учить, подрасти сперва. Может, и тогда ты мне не очень понравишься. Вишь, какие у тебя волосы — рыжие да в репьях, как у захудалого теленка.
Ругань пьяной Тоськи показалась ребятам потешной, они засмеялись.
Вера стояла молча, не слушая Тоську, не спускала глаз с двери, где находился Николай. Она ждала, чем кончатся переговоры Ивана с милиционером, и эта неизвестность томила ее.
Но вот дверь кабинета раскрылась, и первым вышел милиционер, за ним Цыганков. Вера перестала дышать, когда милиционер, достав из кармана ключ, открыл замок на дверях своей комнатки.
— Предупреждаю, — обратился он к Цыганкову, — только повидаться… Портнягин, на выход! — крикнул милиционер, раскрыв дверь.
Из комнатки, щурясь на свет, появился Николай. Увидев Веру и Цыганкова, он остановился, оперся спиной о косяк двери, пьяно усмехнулся:
— А-а, пришли…
— Жена к тебе пришла, — сказал милиционер. — И друг твой, товарищ Цыганков.
— Какой он мне друг? Волку серому он друг!
— Коля! — крикнула Вера и кинулась к Николаю. Платок слетел с ее головы и упал на пол белым парашютиком.
Портнягин отстранил Веру рукой и пошел на Цыганкова:
— Порадоваться пришел? Да? Упрятали Портнягина и радуетесь, сволочи?
— Коля! — Вера ухватилась сзади за пиджак, не пускала Портнягина.
— Не лезь к нему! — закричала Тоська, вскочив с места, бросаясь к Вере.
Но милиционер схватил ее в охапку, крикнул дружинникам:
— Ну-ка, выведите ее!.. Да проводите домой, чтобы не упала дорогой.
Ребята со смехом подхватили кричавшую, рвущуюся из рук Тоську и повели на улицу.
Портнягин словно не слышал крика Тоськи, ее бунта, смеха дружинников, стоял удерживаемый Верой, не спускал взгляда с Цыганкова, скрежеща зубами. Потом оттолкнув Веру, сказав зло: «Иди ты!..», повернулся и, пьяно покачиваясь, ушел обратно в милицейскую комнатку, закрыл за собой дверь.
Вера растерянно смотрела ему вслед. Милиционер подошел к ней, тронул за руку. Она оглянулась, отошла от него и вдруг сгорбилась, втянула голову в плечи, быстро-быстро пошла, толкнула двери и выскочила на улицу.
Вышедший следом Цыганков нашел ее стоявшей в простенке между окнами дома. Он заглянул ей в лицо, увидел отрешенность в сухих глазах.
— Ты чего? — встревожился Цыганков.
— Пропал Николай, — прошептала она, чуть шевеля губами. — Что теперь будет? Что теперь будет?
— Что заработал, то и получит… Суток пятнадцать дадут. Отсидит — поумнеет.
— Я о себе… Что со мной будет? Как жить дальше?
Цыганков вновь посмотрел ей в лицо, тяжело вздохнул, потом огляделся. Ночь стояла над Караганкой, утихли шумы, человеческие голоса, село отходило ко сну.
— Иди-ка ты спать, Вера. Завтра будет видно, что тебе делать… Как говорится, утро вечера мудренее.
Вера еще постояла и пошла к дому матери. Было так тихо, так умиротворенно в вечерних сумерках, от земли исходило такое теплое испарение, такой покой лежал вокруг — и на селе, и за селом вплоть до темного горизонта, до высоких звезд на небе, что ей никак не верилось в то, что произошло сейчас в сельсовете: ни в орущую Тоську, ни в спокойного милиционера, посадившего Николая под замок. Все казалось сном — дурным и не реальным.
10
За окном погромыхивало так часто и дробно, словно кто-то бил палкой по пустой бочке. Гром разбудил Веру, она поднялась, выглянула в окно. Было ранее утро, поселок еще спал. На востоке стояла черная туча. Бившие непрестанно молнии разрывали ее черноту, и в их свете туча казалась невероятно огромной, зловеще нависшей над поселком. Вера поежилась от проникшего в нее страха и снова легла в постель, укрылась с головой, чтобы не слышать грома, не видеть слепящей молнии.
Вот уже две недели, как Николай отбывает наказание в райгородке. Завтра он должен выйти, вернуться в поселок, на работу. Что будет завтра, как он себя поведет?.. Все эти две недели Вера была не в себе: приходила вовремя на службу, работала, встречалась с людьми, разговаривала, даже улыбалась, но все это шло механически, по привычке; внутри она была собрана в маленький комочек, в котором не было места ничему другому, кроме ее нынешнего положения. В первые дни она пристально всматривалась в людей, искала в них осуждения себе как жене Портнягина, докатившегося до каталажки, но ничего предосудительного не замечала: люди к ней относились хорошо, не говоря, не намекая о Николае. И это внешнее безразличие рабочих мастерской к ее судьбе, к судьбе Николая, было для нее, пожалуй, хуже возможных намеков, злорадных разговоров.
Когда становилось совсем невтерпеж, она закрывала окно, забивалась в уголок склада и сидела там без слез, без мыслей, пока к ней не приходило осуждение самой себя за ненужную хандру. В такие минуты ей даже приходило в голову, зачем она не отдала Николаю этот проклятый подшипник, из-за которого произошло столько несчастья, тогда все осталось бы как было: и она бы не теряла мужа, и он бы не терял своей головы, своей рабочей чести. Но сколько она ни думала, не могла смириться с этим. И даже сама такая мысль была ей противна, унижала ее.
И все же, в глубине своего сердца она лелеяла надежду, что еще не все пропало, что Николай еще вернется к ней. Вот отсидит пятнадцать суток, поколет там дрова для столовой, для бани-прачечной, попотеет над чурбаками и одумается. И она настраивала себя на встречу с ним, представляла как это произойдет, рисовала картину одну умилительнее другой.
И тут не обошлось без Ивана Цыганкова. Он поддержал ее, не давал падать духом, говорил, что Портнягин еще подымется, еще покажет себя. Вот кто действительно был другом, с которым она делилась своими страданиями и чаяниями. Она не знала, как бы жила сейчас, как бы работала, если бы не поддержка Цыганкова. И была благодарна ему, как никому другому, за все, что он делал для нее.
По совету Цыганкова она в первое же воскресенье после ареста Николая, решилась съездить в райцентр, повидаться с ним. Она загодя готовилась к этой поездке: накануне напекла творожных ватрушек, которые так любил Николай, сварила яиц, налила в баночку варенья, завернула в целлофановую бумагу кусок масла. Утром тщательно оделась — во все свежее, праздничное, даже подправила брови, подкрасила губы, чего раньше не делала, сложила все подготовленное к передаче Николаю в корзинку и пошла в Караганку к остановке автобуса.
Утро стояло тихое, теплое, солнце только взошло, еще пряталось за осокорями, когда она подходила к мосту через реку. Шагалось легко, она шла и думала, что скажет Николаю, когда увидит его. Слов складывалось много — и горьких, и сладких, она отметала одни, искала другие, которые были бы ярче, впечатлительнее — пусть Николай сразу поймет, что она, жена его, думает, страдает о нем.
Наконец, поняв, что все слова, какие она придумала сейчас, вряд ли раскроют Николаю всю ее женскую душу, изболевшуюся за него, за самого близкого ей человека, она пришла к выводу: ничего не говорить, пусть он сам покажет себя, выскажется после такого испытания, и только уж потом она скажет ему, что думает.
С этим решением она и подходила к остановке автобуса, когда увидела там Тоську, стоявшую с большой, плотно набитой сеткой. У Веры от неожиданности отнялись ноги, она не могла дальше ступить и шагу, прислонилась к стене дома и стояла, оцепеневшая. Ожидавших автобус было не так много, и Тоська резко выделялась среди людей буйно-цветным платочком на голове, кокетливо одетым, ярко-белой блузкой с фасонными, широкими рукавами. И Вера с ужасом подумала, что не сможет сейчас войти на посадочную площадку, — было стыдно перед людьми за свое положение, в каком она оказалась: к ее мужу едет с передачей посторонняя женщина; и если Вера выйдет к автобусу и поедет в райцентр, ей надо будет делить с этой женщиной Николая, спорить, кому он достанется, кто на него имеет право. Да и сейчас Тоська, как только увидит Веру, поднимет крик, будет издеваться, унижать ее. Это было выше сил Веры, от одной мысли об этом ее начало подташнивать, закружилась голова.
Тоська стояла спиной к ней, и это спасало Веру, и уйти она не могла — это было бы замечено, люди еще шли к остановке. Тихонько пятясь, она отодвинулась за угол дома. Тут было тихо, безлюдно, с остановки не видно, и она стояла, боясь пошевелиться, боясь, что ее увидят, спросят — чего она тут прячется, и тогда волей-неволей придется что-то отвечать, врать, вывертываться.
Но никто не обращал внимания на нее, все спешили к автобусу. Вот он подошел, Вера слышала, как пассажиры, переговариваясь, усаживались, как захлопнулись дверцы, и автобус, шурша по песку шинами, урча мотором, пошел в райцентр.
Только тогда она вышла из своего укрытия. Вначале подумала, не подождать ли следующего рейса — он будет через два часа, но обида на Николая, что он примет Тоську, что она будет с ним разговаривать и вести себя как его законная жена, так навалилась на нее, что она отбросила эту мысль, пошла домой.
Весь день она чувствовала себя скверно, вдруг разболелась голова, Вера ходила по комнате из угла в угол, спотыкаясь на ровном месте. Не хотелось ничего делать, с трудом дождалась ночи, рано легла спать, но сон не приходил, уснула лишь под утро.
Утром только успела открыть окно склада, как в нем появилось улыбающееся лицо Тоськи.
— Здравствуй! — игривым голосом пропела Тоська, поставив локти на переплет окна. — Как живешь? Поди, все еще о бывшем муже скучаешь?
Вера с силой захлопнула ставень окна, заметив со злорадством, как Тоська испуганно отдернула руку. Похохотав, покричав, Тоська ушла.