И Маша ушла.
Портнягин, пообедав, вышел на улицу. Он не мог не поверить Маше — Маша человек бесхитростный, откровенный, скрывать бы не стала. «Неужели Сашка натрепался? Хотя кто их, баб, знает…» Пришедшие сомнения, после разговора с Машей, беспокоили его, как зубная боль.
Дождь сеял, как из ситечка, небо было темно, беспросветно. Идти никуда не хотелось, он вернулся в общежитие и завалился на койку Сашки.
И проснулся от радостного возгласа Сашки, вернувшегося с работы:
— Ба-ба-ба! Кого я вижу? Колю Портнягина собственной персоной! Здравствуй, Коленька, с приездом!.. Да вставай, ты, тюлень караганский, хватит тебе потягиваться!
Сашка сдернул с него одеяло, подхватил под мышки, посадил на постели.
— Давно приехал?
— Утром, — ответил Портнягин, зевая. Он еще не проспался, к тому же не очень обрадовался Сашке, разговор с Машей не выходил у него из головы. Достав со стула брюки, стал одеваться.
— Это надо же, столько спать! — хохотнул Сашка. — И Тосю Семину не видел? Не заходил в мастерскую?
— Не видел. И не заходил.
— Не узнаю тебя, Коля! Приехать, не повидать друзей, завалиться спать! Но мы это дело поправим. Сейчас я умоюсь, подфранчусь, и двинем с тобой к Тосе. Вот визгу-то будет от радости!
И Сашка, сбросив с себя пиджак, майку, подхватил полотенце, готовясь идти умываться.
— К Тоське я не пойду, — сказал Портнягин.
— Что так? — удивился Сашка. — Поссорились, что ли?
— Не поссорились, а… делать мне там нечего.
— Вот как?! — еще больше удивился Сашка, и бросив полотенце на плечо, придвинулся к Портнягину, зло спросил: — Может, к Верочке с повинной собираешься? Дескать, прости меня дурака, больше так не буду…
— Может, собираюсь… Тебе тут какое дело?
— Значит, на пару с Иваном Цыганковым, вроде соревнования, кто раньше? И кто лучше?
Портнягин так остервенело посмотрел на него, так поиграл желваками, что Сашка испуганно попятился к двери.
— Не бойся, бить не стану, — сказал, зло засмеявшись, Портнягин, вставая с койки, надевая пиджак. — У меня сегодня доброе настроение… Прощай! Привет родственникам!
Он прошел возле притихшего, не пришедшего в себя от изумления Сашки и вышел на улицу.
Темнело, но еще проглядывались дома, улица, редкие прохожие на тротуаре, видимо, спешащие в клуб на киносеанс. Дождь перестал, но тучи лохматились, обнажая редкие просветы в небе. Дул ветер, нес сырость, рябил лужи на дороге. Портнягин постоял, подумал: куда идти? В кино не хотелось. Может, действительно, сходить к Косте, поздравить его, уважить просьбу Маши. И он пошел туда, где жила Маша, но дойдя до переулка, в котором стоял дом с его бывшей квартирой, неожиданно для себя повернул в этот переулок, дошел до дома, посмотрел на окно, которое разбил, и которое так же светилось, как и в ту роковую ночь, и что-то неуловимо сильное, не поддающееся контролю, потянуло его к крыльцу, — так тянет бабочку на огонь. Он вошел в дом, поднялся по лестнице, подошел к двери комнаты, постоял, изнемогая от стыда и вместе с тем от желания увидеть Веру. Набрав в грудь воздуха, словно намеревался нырнуть в ледяную воду, постучал в дверь и прислушался. За дверью прошелестело и послышался громкий, как показалось ему, голос Веры:
— Кто там?
— Это я… Николай.
За дверью установилась тишина. Портнягин подождал немного и вновь, уже настойчиво постучал в дверь, но кроме стука собственного сердца, которое суматошно билось в груди, он ничего не услышал. Постояв еще, тихонько, стараясь не скрипеть ступенями деревянной лестницы, спустился вниз, вышел на улицу, посмотрел на окно — окно было темное, без света.
И он пошел из переулка, долго бродил по поселку, бродил без всякой цели, просто чтобы успокоиться от обиды, хотя и не очень обижался на Веру, считая ее правой в том, что не пустила ночью бывшего мужа: кто его знает, с какой целью он пришел? В общежитие к Сашке возвращаться не хотелось, к Тоське — тем более, и он шлялся, пока не устал; потом забрел в парк, забрался в пустующую будку кассы танцплощадки, взгромоздился на столик, привалился к дощатой стенке и попытался уснуть.
А утром, чуть свет, на попутной машине уехал на полевой стан.
14
И опять Портнягин в кабине трактора, опять полевая пыль слепит ему глаза, лезет в уши, но работалось теперь ему легко, даже весело.
Каждое утро открывалось ему зарею, такой ясной и чистой, таким свежим и сладким воздухом, словно родниковая вода, бьющая из-под черемуховых кустов. И забывались все невзгоды, уходили куда-то неприятные воспоминания о недавних событиях, оставались только заря да утро, ласковое и тихое.
Он видел, как поднималось солнце, согревало захолодавшую за ночь землю, как широко распахивалось небо, раздвигался горизонт, открывая дальние перелески, синие хребты южноуральских гор. Отяжелевшие от росы травы, дымились под косыми лучами солнца, серебрилась паутина на будыльях медвяных дудок по краям дорог, галдели грачиные стаи, идя на кормежку. В полях млело, нежилось бабье лето.
И в суматохе суток, когда он был один в кабине и когда в кругу товарищей на полевом стане, Портнягин все чаще вспоминал свою поездку в поселок, разговор с Машей, неудачную попытку встретиться с Верой. И жил надеждой повторить встречу, добиться с женой примирения.
Тоська Семина, вскоре после того, как он побывал в поселке, приезжала к нему — видимо, Сашка подговорил ее, рассказал ей о поведении Портнягина в общежитии.
Был теплый день, кажется, первый такой после ненастья, небо было чистым, без единого облачка. Портнягин пахал вдалеке от стана, у лесополосы, темной от густо-зеленой листвы. Случайно поглядев на лесополосу, неожиданно на ее зеленом фоне увидел женщину в красном сарафане. Присмотревшись, узнал Тоську. Она стояла на краю поля и махала ему рукой, что-то кричала, но крика ее он не слышал из-за гула трактора. Вот кого ему не хотелось видеть сейчас, вести ненужные объяснения! Досадуя на появление Тоськи, он прибавил газу, и трактор, стуча гусеницами, взвыл, пошел быстрее в дальний конец поля.
Когда Портнягин вел трактор обратно, он видел, как Тоська, высоко поднимая ноги в белых туфельках, шла наперерез ему через вспаханное поле. В руках у нее была знакомая ему сетка, набитая свертками. И она опять махала рукой, опять кричала, но он даже не повернул головы, проехал мимо, будто не видел ее. И так продолжалось не раз, Портнягин упорно старался не замечать Тоськи. Наконец Тоське надоела эта игра, она, видимо, поняла, что Портнягин не остановится. Когда он, отъехав, исподтишка оглянулся, увидел, как Тоська, уже не боясь испачкать свои белые туфли, решительно пересекала вспашку, и вскоре исчезла за кустами. Боясь, что Тоська будет его поджидать на стану, он пахал дотемна, пришел, когда все спали, и долго вглядывался: Тоськи не было…
И опять дни за днями, в жаркой кабине встречал он утренние зори, горячие полдни, тихие сумерки.
Но шло время. Вот и солнце разленилось, с каждым днем стало подниматься ниже, чем накануне, дни становились короче, ночи темнее, по утрам выпадали заморозки, и застекленевшие травы шелестели под ногами, как бумага. Ушли комбайны, опустели тока, поля обезлюдели, на дорогах не стало машин, только трактора еще бороздили землю.
Потом пошли дожди — редкие, холодные, земля не просыхала от влаги, работа велась с перерывами. Наконец и трактора встали, началось зазимье.
Угнав трактор на машинный двор третьего отделения, отмыв его от грязи, Портнягин поехал в поселок совхоза — предстояла работа на ремонте в мастерской.
Был уже полдень, когда он появился в поселке. Поселок встретил его непогодой — сыпал редкий снежок, чуть буранило, кидало в лицо снегом.
Зайдя в контору совхоза, Портнягин получил ордерок на койку в общежитии. Поселили его в комнате, где уже жили два мальчишки-салажонка, выпускники СПТУ. Ребята только что пришли с работы, и он, заправляя свою койку, расспросил их о новостях. Оказалось, Сашка Шамин уже не работает, на днях уволился, куда подался — ребята не знали. Это известие вызвало вроде облегчения у Портнягина: так бывает, когда исчезают свидетели твоих неблаговидных поступков.
Закончив с постелью, он решил сходить в магазин, купить мыла, зубную пасту, присмотреть кое-что из белья.
Мокрый снег валил уже пуще, он падал крупными хлопьями, обсыпая землю, крыши домов. Улица была пустынна, но проходя к магазину, он увидел выходивших из проходной рабочих — в мастерской кончилась смена. Рабочих было немного, выходили по одному, по двое.
Он уже ступил на крыльцо магазина и остановился, словно ткнулся лбом в стену: из дверей проходной вышли Вера и Цыганков. О чем-то разговаривая, они пошли по улице в сторону парка. Они шли — она маленькая, то отдалялась, то приближалась, почти прислонялась к Цыганкову, и все, рассказывая, размахивала руками, торопливо семеня по дороге, а он — большой, широкий, шел спокойно, заложив руки в карманы пальто, слушал. «Неужели опоздал?» — подумал Портнягин, и сердце его сжалось. Рабочие, входившие в магазин, здоровались с ним, иногда спрашивали, а он стоял истуканом, никого не видя, кроме Веры и Цыганкова.
А те уходили все дальше и дальше, Вера становилась все меньше, все неразличимее сквозь падающий снег, как будто исчезала навсегда из его жизни, унося от него все, чем он жил последние дни полевой страды.
1977 г.
РАССКАЗЫ
РАЗГОВОР О СЧАСТЬЕ
Дежурная заезжего дома, куда я зашел переночевать, долго вписывала меня в книгу и, наконец, отвела в комнатку, тесно уставленную кроватями.
В комнатке было тепло и по-домашнему уютно. Посреди стоял стол, вокруг него сидели четыре человека, пили чай из большого самовара и о чем-то оживленно разговаривали.
Мой приход на время отвлек их. Осведомившись о том, кто я, посетовав на холодную зимнюю погоду, они освободили мне место поближе к самовару и вновь вернулись к прерванному разговору.