— С работы, конечно, меня выперли, — улыбнулся Степан Алексеевич. — И поделом! Обвели меня жулики, как мальчишку.
А связи теперь с колхозом не теряю. Писал Маше, но ответа так и не получил. Лишь дед Егор сообщает мне колхозные новости, да жалуется, что бабка Степанида стала крепко сдавать.
Вот и вся история. Так и не нашел я «тихого счастья». Разные у нас были взгляды на счастье: у меня одно, у Маши другое… Счастье Маши было не в тихой заводи, а на самой струе жизни, как на речной быстрине, где всегда беспокойно и трудно, но вода течет чистая и прозрачная…
— Степан Алексеевич, — вдруг спросила Шура, — а эта Маша, случаем, не Марья Андреевна из Березовки, председатель колхоза?
Степан Алексеевич с любопытством посмотрел на Шуру, но ничего не сказал. Потом, виновато улыбнувшись нам, закурил, оделся и вышел на улицу.
Мы стали укладываться спать.
1958 г.
ИХ БЫЛО ПЯТЕРО
Рябинин высунулся из кабины и оглянулся: следом за ним, растянувшись по дороге, пылили три «ЗИЛа», трясясь на выбоинах нарощенными бортами.
«А где же еще один?»
Спустившись в неширокую балку, он свернул с дороги и заглушил мотор. Машины подходили, становились рядом.
— В чем дело, Андрей? — спросил Самигуллин.
— Отстал кто-то.
Подошли Барей Муфтеев, пожилой темноусый шофер, и Вася Кашин, розовощекий, как девушка, шофер-первогодок.
— Пестрикова нет, кого же еще больше, — сказал Самигуллин, вытаскивая из кармана сигареты. — Я предупредил не брать его в группу, так все ты…
Он чиркнул спичкой и, повернувшись спиной к ветру, закурил. Рябинин ничего не ответил, лишь посмотрел ему в бритый затылок и перевел взгляд на дорогу, туда, где она, выбегая на увал, сливалась со степью, становилась неразличимой в надвигающихся сумерках. Дорога была пустынна.
— Гошка теперь не скоро, — заметил Вася. — Возле столовой посадил какого-то дядьку с мешками.
— Так и знал, «левачит», — сверкнул глазами Самигуллин. — Как в рейс, так грузи меньше, мотор слабый, а на сторону — и мотора не жалко… Гнать его надо!
Большой, плечистый, в легкой рубашке, несмотря на холодок осеннего вечера, Самигуллин стоял, широко расставив ноги, и торопливо курил, сурово поглядывая на Рябинина, старшего их группы.
Вот уже месяц, как они — посланцы города — возят зерно с токов совхоза на элеватор. До станции далеко, но их норма — два рейса в сутки. Ночуют они на токах, в машинах, лишь в редкие дни заглядывают на квартиру в поселок центральной усадьбы.
— Брось, Сашка, не злись, — сказал Рябинин Самигуллину и дружески похлопал его по тугой коричневой шее. — Вот приедет Пестриков, тогда и поговорим… А сейчас — двигаем домой.
Пестриков вернулся, когда они, отмывшиеся от степной пыли, сидели и ужинали.
Хозяйка, собрав на стол, ушла к себе в горенку. Разливала чай ее дочь Оленька. У нее большие серые глаза, которыми она доверчиво поглядывала на шоферов.
Пестриков — высокий, стройный парень, в темно-синем берете и светлой куртке «на молниях» — вошел и быстро осмотрелся. Увидев мирно ужинающих шоферов, он успокоенно улыбнулся и, подойдя к столу, протянул Оленьке плитку шоколада.
— Это для вас, — сказал он, заглядывая ей в лицо. — Специально завернул на вокзал в буфет.
— Спасибо, Гоша, — чуть слышно поблагодарила смутившаяся Оленька.
Самигуллин завозил ногами под столом.
— Ты где пропадал? — спросил он хрипло Пестрикова.
— Мотор что-то забарахлил, — ответил тот и стал неторопливо раздеваться. — Только отъехал от станции — отказал бензонасос.
— Не бреши, калымщик! — Самигуллин, резко двинув стулом, вышел из-за стола. — Сколько опять сорвал?
— Боже, как мы невыдержанны! — насмешливо произнес Пестриков. — Ты бы хоть Оленьки постеснялся…
У Самигуллина неожиданно задергалось веко. Он потемнел и, тяжело ступая, пошел на Пестрикова.
— Эй, петухи! — крикнул Рябинин. — Как сойдутся, так воевать. Ты же умный, Сашка, чего ты на него лезешь?
Самигуллин отошел в сторону. Пестриков попытался замять ссору, превратить все в шутку:
— У Сашки чересчур раннее зажигание. Придется тебе, Андрей, взяться за регулировку.
— Тебе морду надо бить за такие дела, — сказал Самигуллин и ушел во двор, хлопнув дверью.
Пестриков пожал плечами и, взглянув на нервничающего Васю, сел за стол рядом со спокойно пьющим чай Муфтеевым.
— С завтрашнего дня, — сказал ему Рябинин, — ты будешь ездить передо мной. Понял? Сашка первым, а ты вторым, замыкающим — Барей. Вот так!
— Пожалуйста, — охотно согласился Пестриков.
После ужина Самигуллин и Вася расположились возле двери чинить камеры; Рябинин, очистив уголок стола, занялся путевками; Муфтеев расстилал в стороне кошму, готовился ко сну.
Пестриков, усевшись против Оленьки, перетиравшей чайную посуду, вдохновенно рассказывал ей о своей работе на Алтае, где он был в позапрошлом году. Шоферы уже не раз слышали об этом, молчали, не вмешивались в разговор.
— Здесь что, — разочарованно говорил Оленьке Пестриков. — Дашь две ездки и отдыхай, пей чай внакладку… Можно сказать, рай, сельская идиллия.
— У нас тут все просто, — подтвердила Оленька. — Работаем, и все.
— Вот и я говорю. — Пестриков искоса поглядел на фыркнувшего Васю. — Разве здешние степи можно сравнить с Кулундой? Там простор, романтика… Там, как на фронте, спят под открытым небом, на голой земле. Чай распивать там некогда… А как работают! — Он закрыл глаза и в упоении помотал головой. — Не поверите, однажды я две недели не вылезал из машины. Меня даже кормили на ходу. Вскочит ко мне в кабину раздатчица и, пока я одной рукой кручу баранку, а другой ем гуляш, она информирует меня о последних событиях. Честное слово! А потом вылезает и скачет обратно с попутной машиной.
Оленька с восхищением смотрела на Гошку.
Вася вдруг громко захохотал:
— Свистишь! Там давно поселки построены, люди живут, как и везде. А ты: спят на голой земле, романтика…
— Я тебя не убеждаю, можешь не верить, — сухо ответил Пестриков. — Но тамошняя жизнь никак не сравнима со здешней. Скоро два года, а не могу забыть… Вот возьму и уеду опять.
— На Алтай? — спросила зардевшаяся Оленька.
Пестриков нежно улыбнулся ей.
— А чего же ты убежал оттуда? — не унимался Вася.
— Наверняка выгнали, хвастуна, — не выдержал Самигуллин. Он кончил работу и сидел с незажженной сигаретой во рту, разглядывая камеры с разноцветными латками.
— Это не твоего ума дело, — со злостью ответил рассердившийся Пестриков. — Кому надо, тот знает.
— Узнаем и мы, — пообещал Самигуллин.
— Давайте спать, — примирительно сказал Рябинин, складывая бумажки в полевую сумку. — Берите пример с Барея.
Муфтеев сладко похрапывал на кошме, повернувшись лицом к стенке.
Наступил октябрь. Хмурое небо было в серых, низко бегущих облаках. Вокруг, вплоть до горизонта, стлалась синеватая дымка. Пахло гарью, сжатым полем.
Группа Рябинина возила зерно с центральной усадьбы и ночевала теперь в поселке.
Пестриков открыто ухаживал за Оленькой. Он привозил ей со станции яблоки, конфеты, не отходил от нее, сыпал ласковыми словами. Оленька слушала его с видимым удовольствием. Иногда подолгу сидела с ним на крыльце, белея платочком в ночной темноте.
Шоферы считали Гошку пустым человеком. Они боялись, что Оленька может увлечься им. Но как предостеречь ее от этого? Не могли же они сказать: не связывайся, он человек ненадежный. Разве сердце такими словами удержишь?
А Оленьку они любили за ее сердечность, за то, что работая на ферме, находила время и для них. И, любя, жалели ее.
Как-то утром во время заправки машин, Вася сказал Рябинину:
— Подбирается Гошка к Оленьке, как кот к сметане. Чуешь?
— Ну и что? — отозвался тот, копаясь в моторе.
— Как что? Ведь обманет ее! Разве можно допустить?
Рябинин закрыл капот и долго стоял, вглядываясь в узкую полоску утренней зари, не спеша вытирая тряпкой руки.
— А что делать? Я не отец, не брат, как в чужое дело вмешаешься. А вдруг Гошка серьезно?
Однажды с утра потеплело, пошел дождь. Он шел с перерывами весь день, дорога раскисла, стала тяжелой. Все же шоферы поехали во второй рейс. Лишь Пестриков отказался от поездки.
Вечером они не застали дома ни Пестрикова, ни Оленьки. Хозяйка сказала, что Оленька ушла с Гошкой в кино…
Утро выдалось ветреное, но без дождя. Рваные облака висели над степью, в их разрывах виднелось небо и торопливо спешащие куда-то звезды.
Против обыкновения Оленька вышла провожать шоферов. Все видели, как она сунула Пестрикову небольшой бумажный сверток.
Доехав до элеватора и сдав зерно, они купили в ларьке хлеба, круг колбасы и, отъехав от поселка, свернули на обочину дороги позавтракать.
Выложив на брезент продукты, шоферы уселись в кружок и настороженно смотрели, как Пестриков не спеша разворачивал Оленькин сверток. В нем оказались помидоры и пирожки с мясом.
Заметив взгляды шоферов, Гошка коротко хохотнул:
— Как говорится, результат наших встреч. Что поделаешь — я человек без претензий, мне хороша и такая компенсация, — самодовольно закончил он, беря в рот пирожок.
Шоферы опешили — это было дико и неожиданно.
— Врешь, мерзавец!
Самигуллин, крикнув, проворно вскочил на ноги. Вслед за ним поднялись и остальные. Пестриков испуганно уставился на них, перестав жевать.
— Зачем мараешь девку? — спросил Барей, сердито топорща усы.
— Вот гад! — вздохнул Вася, красный от возмущения, с ненавистью глядя на Гошку.
Самигуллин шагнул к Пестрикову и сильным рывком приподнял его с земли.
— Ты знаешь, что делают с такими, как ты? — спросил он перепуганного Пестрикова, притянув его вплотную к себе.
Рябинин подскочил к Самигуллину, взял его за руки:
— Подожди, Сашка, отпусти его… Ну! Тебе говорят? — сердито крикнул он.
Самигуллин нехотя разжал руки.
— Вот что, друг, — нервно сказал Рябинин озирающемуся Пестрикову. — Всему бывает предел. Девушку позорить мы не позволим! Ясно? Давай убирайся отсюда к чертовой матери! Садись на машину и уезжай в город. Скажешь в конторе что-нибудь, придумаешь причину, — ты на это мастер. Но чтоб и духу твоего здесь не было!