Пестриков сжался, глаза его воровато забегали по сторонам; он поднял с земли берет и, вихляясь, пошел к машине. На полпути обернулся, взглянул на Рябинина:
— У меня на квартире ватник остался. Может, съезжу, возьму?
Вася быстро снял с себя стеганку, кинул ему:
— На, только уезжай.
Они долго смотрели вслед Пестрикову, пока его машина не скрылась за бугром.
Весь день они работали, не разговаривая друг за другом, словно стыдились чего-то. Было пасмурно на душе. Погода вновь хмурилась, обещая ненастье. Степь тревожно молчала, щетинилась поблекшими травами.
Возвращаясь в поселок из второго рейса, Рябинин остановил машину у степной балки. Долили воды в радиаторы, осмотрели баллоны и сошлись покурить. Долго молча стояли, попыхивая сигаретами, глядели в пустое небо, в надвигающуюся со всех сторон темноту. Наконец Вася не выдержал:
— А что скажем Оленьке?
Муфтеев погладил усы.
— Да-а. Неловко перед девкой. Похоже, любит она его.
— А что тут неловкого? — возразил Самигуллин. — Скажем прямо, что он прохвост, и все… Она поймет.
— Нет, не поймет, — покрутил в сомненье головой Муфтеев, — удар будет… Как же — первая любовь!
Рябинин промолчал, стоял неподвижно, курил.
Так, ничего не решив, они поехали дальше…
В комнате было празднично, ярко горела лампа, на столе шумел самовар. Оленька встретила вернувшихся шоферов с нескрываемой радостью.
Но они отказались от чая под предлогом, что уже ужинали в столовой. Пряча от нее глаза, поспешно раздевались, готовили постели.
— А где же Гоша? — спросила Оленька, глядя тревожно на молчавших шоферов.
Вася с Самигуллиным юркнули в постель. Муфтеев, сняв ботинок, прилежно рассматривал сношенную подметку, пробуя ее ногтем.
— Уехал, — помолчав, сказал Рябинин.
— Как — уехал? Куда? — прошептала побледневшая Оленька.
— На Алтай уехал, — спокойно ответил Рябинин. — Понимаешь, как получилось… Пришел приказ отправить одну машину из нашей бригады в Сибирь, на вывозку хлеба. Ну, Гоша и вызвался поехать.
Самигуллин и Вася подняли головы и с удивлением посмотрели на Рябинина.
— Да, да, — подтвердил Муфтеев, ложась на кошму. — Никак не могли отговорить. Поеду и только… Я, говорит, такой, мне, говорит, героическое дело надо.
Оленька в изнеможении опустилась на стул.
— Что же он не заехал, не попрощался?
Рябинин отвернулся и стал укладываться рядом с Муфтеевым.
— Некогда было, платформы подали под погрузку… Он там не один, их много…
Оленька сидела и широко раскрытыми глазами глядела на шоферов, переводя взгляд с одного на другого, и, кажется, никак не могла понять того, что произошло. Все было так неожиданно, что она отказывалась верить и чего-то еще ждала.
— А Оленьке, говорит, передай привет. Скажи, говорит, что еще встретимся, — глухо выдавил Рябинин и закрылся тулупом. Но вдруг сел на постели, посмотрел на сникшую Оленьку и потянулся за пиджаком.
— Да, чуть было не забыл, — сказал он, — Гоша просил передать тебе вот это.
И он достал из кармана голубую косынку, только вчера купленную им жене ко дню рождения.
Что-то яркое, будто солнечный лучик, вдруг пробежало по лицу Оленьки. Она вспыхнула и благодарно посмотрела на Рябинина. Взяв косынку, приложила ее к пылающим щекам, потом погасила свет и тихо, неслышно пошла к себе в горенку.
1960 г.
СОСЕДИ
Окно моей комнаты выходит во двор, в комнату рвутся потоки солнечного света. Все вокруг: крыши, стены домов, деревья, песок во дворе — залито солнцем. Небо чистое и до невероятности голубое. Такой день — не частый гость в нынешнюю осень. Мне отчетливо видны далекие корпуса нефтеперегонного завода; облачко пара, плывущее к реке; река, заставленная судами.
Сегодня воскресенье и все звонкоголосое население нашего дома во дворе: кричит, поет, гоняется друг за другом. Самые маленькие возятся возле грибка, перелопачивают песок. Тут же греются на солнце их мамы и бабушки.
На площадке, подле гаражей, пятиклассники играют в футбол. Раздаются гулкие удары, мяч то и дело взмывает к небу, прыгает по вершинам кленов и шлепается на песок, сверху сыплются желтые листья, оседают на грибке, на плечах женщин.
Вдруг во двор, угрожающе рыча, въезжает грузовая машина, крытая брезентом. Она блестит еще не просохшими от мойки бортами. Из кабины выскакивает мой сосед Николай. Он оброс бородой, похудел, почернел, на лице видны лишь белки глаз да зубы; его фуфайка и брюки в пятнах глины.
Николай нетерпеливо осматривает двор, поднимает глаза на горящие от солнца окна дома. Неожиданно из подъезда появляется его жена Нина и, увидев мужа, с радостным криком бежит к нему. Она — легкая, праздничная — в нарядной кофте, голубой подкрахмаленной юбке.
Николай отстраняется от нее, оглядывает себя, свои руки и виновато улыбается:
— Подожди, запачкаю… Помну на тебе все.
Нина на какой-то миг задерживается, потом бросается к нему на шею.
— Ладно, мни уж, — говорит она. — В кои веки видимся.
Они целуются и стоят, обнявшись на виду у всех.
Откуда-то появляется их сын Ленька. Николай подхватывает его на руки, вытаскивает из кармана дудку, вырезанную из талинки; Ленька оглушительно свистит, на зависть всем соседским ребятишкам. И так под свист Леньки они входят в дом.
Николай работает шофером в геологической экспедиции. Целое лето он в разъездах, дома появляется редко. Целое лето Нина одна с Ленькой. Она работает в заводской лаборатории. Ленька ходит в детский сад. Вечерами она дома, что-то шьет, стучит, шумит на Леньку, возится с ним, с капризулей. Иногда негромко и грустно поет — скучно одной без мужа.
Сердобольные соседки жалеют ее. Иной раз и скажут:
— Летят, девка, твои золотые денечки! Пройдут и не увидишь. Опадет красота, как черемуховый цвет… Зря сушишь себя. Пошла бы куда, развеялась, что ли. Чего ты ждешь?
Нина погрустит, поплачет втихомолку. И вскоре по вечерам я снова слышу ее войну с Ленькой, ее невеселые песни…
А мы с Ленькой друзья. Каждое утро, идя в детский садик, он останавливается во дворе, поднимает голову к моему окну и кричит:
— Добрый день, дядя Саша!
Потом переводит взгляд на крышу, смотрит на голубей.
У нас на чердаке поселились голуби. Дом новый, недавно отстроен, полы еще пахнут краской, а по крыше уже ходят голуби и, низко кланяясь друг другу, о чем-то воркуют, словно поздравляют себя с новосельем. Вокруг нас строится много домов, но голуби пока у нас. По утрам они тихо сидят на подоконниках, ждут от жильцов корма.
Ленька долго стоит, смотрит на голубей, слушает их воркотню, пока мать не закричит на него. Он поспешно уходит. А возвращаясь вечером, вновь замирает перед окнами и глядит, задрав голову кверху.
Вчера я был во дворе, когда Ленька шел домой. Он опять уставился на голубей и даже снял кепку.
— Что ты, Леня? — спросил я его.
— А вы послушайте, послушайте, что они говорят.
Ленька таинственно поднимает палец. У него большие оттопыренные уши, словно приклеенные к стриженной голове, широко открытые, чего-то ждущие глаза.
— Что же голуби говорят, Леня? — посмеиваюсь я.
— Они говорят: мир.
Ленька переводит на меня взгляд, виновато улыбается и хмурится.
Я долго смеюсь, ласково треплю его по стриженой голове, натягиваю кепку и отправляю домой.
Это было вчера. А сегодня у Леньки радость: отец дома!
Выхожу в коридор. В ванной шумит газовая колонка, плещется вода — Николай отмывает походную грязь. С кухни доносится голос Нины:
— Ты подумай, люди смеются… Сколько еще нам врозь жить?
— Подожди, Нина, — басит глуховато Николай. — Подожди, на хорошее место наткнулись. Вот разведаем, тогда…
— Господи, каждый год это слышу! И что тебя держит там? Вечно грязный, голодный. Хоть бы инженер был, а то шофер… Разве другой работы нет? Иди на завод, каждый день дома будешь.
— Надо, Нина, надо…
Я тихонько, боясь скрипнуть, возвращаюсь к себе в комнату и прикрываю дверь.
Через два часа мои соседи вновь появляются во дворе. Ленька торопливо лезет в кабину и начинает гудеть. Николай — отмытый, выбритый — прощается с женой. У Нины на глазах слезы.
— Когда это кончится? Хоть бы остался, ночевал дома.
— Прости… Люди ждут, — говорит Николай, целует ее мокрые глаза и садится за руль.
Нина стоит неподвижно, смотрит как машина разворачивается и исчезает за воротами. На ее грустное лицо надвигается тень от тополя.
Кто-то из женщин окликает ее:
— Что, Нина, опять уехал? И дома не пожил?.. Подумать только — у всех праздник, а у нее проводы.
— Надо, — отвечает чуть слышно Нина. — Сейчас не время.
И вдруг голос ее крепчает, она говорит так, что слышно во всем дворе:
— Ничего. Вот выполнит задание и вернется. Тогда и у нас будет праздник. Мы еще свое возьмем. А как же!
Она гордо поднимает голову и идет за ворота встречать Леньку. Падающее за реку солнце освещает ее тонкую фигурку, зажигает рыжие волосы, они вспыхивают и горят, как факел.
Наутро, прежде чем уйти на работу, я открываю окно и высыпаю на подоконник хлебные крошки. Голуби валятся сверху сизыми комочками, громко хлопают крыльями, садятся к окну и торопливо клюют. Наевшись, они чистятся и тихо воркуют. Я прислушиваюсь и, к своему изумлению, ясно слышу: мир, мир.
Оказывается, Ленька прав, голуби славят мир. Тот самый мир, когда мы можем строить такие большие дома, когда Ленька ходит в детский садик, когда голуби садятся нам на плечи.
— Добрый день, дядя Саша!
Я выглядываю в окно, вижу круглую улыбающуюся рожицу Леньки, кричу во весь голос:
— Добрый день, Леня!
1961 г.
РАЗЪЕЗД ВОРОНКИ
На рассвете над Воронками висят серые облака, река скрыта туманом. Туман стоит неподвижно и сверху от насыпи железной дороги кажется облаком, упавшим на землю.
Мой электропоезд, мигнув огнями, уходит за лесистый выступ горы. Проводив его, перехожу рельсы и спускаюсь к реке.