— Ну и чё? — говорит спокойно мать. — На тот год пойдешь. Дождется тебя сумка.
Значит, и правда, не приняли меня в школу. Я вскакиваю с постели, и базлаю во весь голос, иду куда-то, а куда — из-за слез не вижу. Тетка Варвара открывает в избу двери, слышу, как она напевает:
— Это кто обидел нашего Ванюшку, нашего маленького сыночка? Ах, она мама, какая нехорошая!
Я отталкиваю от дверей тетку Варвару — нужны мне ее утешения! — и выскакиваю во двор, сажусь на крыльцо, на холодную каменную плиту, и вою горше прежнего.
Мать, как была в исподнем дубасе, выскочила разлохмаченная на крыльцо, присела ко мне, обняла, стала уговаривать:
— Ну, перестань… Что поделаешь, раз года не вышли. Не один ты, вон сколь ребят дома остались. И никто не ревет, окромя тебя.
— А Кузя? — спрашиваю я мать о своем дружке, с надеждой гляжу на нее, вытирая ладонями мокрые щеки.
— Чё Кузя? Кузя старше на год. Через год и ты пойдешь.
То, что Кузя будет учиться, а я нет, я уже перенести не мог, с ревом вырвался из рук матери, кинулся к воротам, ухватился за решетины и завыл на всю улицу.
Дядя Всеволод, вышедший открывать свою лавку, услышав мой рев, поспешно перешел улицу.
— Ах, какие слезы, какие белые! — пошутил он. — И с чего бы это?
— В школу не приняли, вот и плачем, — ответила ему мать.
— В школу, говоришь, не приняли? Это уже серьезно… Ну-ко, пойдем ко мне, поговорим.
Он берет меня за руку, я перестаю реветь, иду за ним. Дядя открывает лавку, и мы входим внутрь. После улицы в лавке кажется темно, но я все тут знаю наизусть, сажусь на ящик из-под спичек и, все еще всхлипывая, смотрю, как дядя Всеволод заходит за прилавок, выносит мне большой печатный пряник.
— На-ко, поешь, успокойся. Еще не все пропало, не тужи, найдем ходы-выходы.
Я постепенно успокаиваюсь, гляжу с надеждой на дядю. Он занялся приборкой в лавке, протирал тряпкой прилавок, насыпал из мешков что-то в ящики, приводил в порядок товар на полках.
Вот и первый посетитель, им оказался подрядчик Владимир Иванович. Дядя Всеволод ему обрадовался, весело поприветствовал, они поздоровались, протянув руки через прилавок, заговорили о чем-то с шутками, со смехом. И когда наговорились, дядя сказал Владимиру Ивановичу:
— Ну, наделали вы нам сегодня слез.
— А что? — встрепенулся тот, уставился на дядю.
— Да вот, племянник мой, — и дядя показал на меня. — Изревелся парень. В школу не приняли.
Владимир Иванович повернулся, посмотрел на меня, сидевшего на ящике с печатным пряником в руке — а пряник был большой, чуть помещался в горсти, — легонько усмехнулся, потом сказал дяде:
— Что ж, Всеволод Яковлевич, придется помочь вашему горю. Как такого молодца да без школы? Так и быть, подскажу жене.
— Подскажите, Владимир Иванович. Осушите нам слезы.
Купив папирос, подрядчик ушел.
Утром следующего дня отец отнес меня в школу. Так и запомнился мне этот день: я не сам шел в школу с сумкой через плечо, как мечталось раньше, а отец нес меня на руках — ему было просто некогда вышагивать со мной.
Учительница, Анна Николаевна, встретив нас, очень обрадовалась, будто давно ждала меня, спрашивала как зовут, и, даже показалось, хотела, как и отец, тоже взять меня на руки, но видимо раздумала, взяла за руку и повела в класс, где было много ребят, и посадила за первую парту, напротив своего столика.
Поискав глазами Кузю — оказалось он сидел позади меня, у стены, — я привстал и крикнул радостно, на весь класс:
— Кузя! Я здеся! Меня тоже приняли!
Хотелось порадоваться, что я тоже в школе, что мы опять вместе, высказать эту радость Кузе, но Анна Николаевна постучала линейкой по столику и сказала строго:
— В классе надо вести себя тихо, не мешать заниматься. Если хочешь что спросить, подними руку, я отвечу… А сейчас вынь букварь, будем учить буквы.
— А я их все знаю, — ответил я, поспешно доставая букварь из сумки. — Вот, посмотри, как я их выучил.
— Ваня! — улыбаясь, но с укоризной сказала учительница. — Я же тебе сказала, не разговаривать. Разговаривать можно тогда, когда я спрошу. Притом ко мне следует обращаться на «вы».
Я долго ломал голову: как это на «вы»? Но так ничего не придумав, бросил думать. В голову пришло другое: куда отец подевал мою шапку и пиджак? Вдруг они пропадут? Особенно жалко шапку. Я встал и поднял руку.
— Слушаю, — сказала учительница.
— Пойду посмотрю, где моя шапка.
В классе засмеялись, рассмеялась и Анна Николаевна.
— Сиди пока, — сказала она. — Вот перемена будет, тогда и посмотришь.
Я недовольно сел. Вскоре за дверями класса прозвенел колокольчик, учительница ушла, ребята побежали из класса в зал. Побежал за всеми и я — надо было найти шапку.
В зале ребятни — не протолкнешь, — бегают, кричат, и я с трудом пробираюсь к вешалке, разглядываю подряд пиджаки, кофты, шапки, а свою никак не найду, не дотянусь, вешалка высокая, не по моему росту. Кузя приходит на помощь — и вот радость: шапка висит на крючке в целости и сохранности.
После уроков Анна Николаевна провожала нас домой. Увидев на мне шапку, сказала, улыбаясь:
— Да ты в ней, как «Красная шапочка».
Ребята слышали ее слова и после стали меня дразнить, называть «красной шапочкой». Я не обижался, мне это прозвище даже нравилось.
Мать меня встретила во дворе радостным воплем:
— Гли-коте, гли-коте, кто это пришел? Да это школьник наш домой припожаловал.
Тут и тетка Варвара высунулась из сеней:
— Батюшки мои! И с сумкой! И в шапке-то какой баской!
Я не утерпел, рассказал матери, что чуть нашел шапку, думал — потерял. И мать посоветовала:
— Ты ее не оставляй на вешалке, бери с собой, клади в парту.
И верно: так и буду делать. Но тут же отказался от своего намерения: учительница не разрешит. Скажет: еще шапки твоей в классе не хватало!
Так кончился мой первый школьный день.
В нашей школе два класса, а учительница одна. Она измучилась с нами: пока сидит во втором классе, первоклашки тут ходят на головах, особенно которые постарше, а таких в нашем классе большинство — все выше и старше меня, мешают писать палочки и крючки в тетрадке, трясут парту. Я не выдерживаю, бегу к учительнице:
— Анна Николаевна, ребята опять шалят.
— Ах, они, озорники! — как бы сокрушаясь, но сквозь улыбку говорит учительница, глядя на мое встревоженное лицо, выпяченные в обиде губы, встает и идет со мной. В классе нашем устанавливается тишина, но зато после, когда учительница уходит, мне здорово достается от ребят. Хорошо, если только обзовут ябедой, а то и тумака дадут по лбу, или будут дергать за волосы, доведут до слез. «А не ходи, не жалуйся!»
Но где-то в начале зимы в нашем классе появилась новая учительница. Звали ее Нина Гавриловна. Была она молодая, одевалась в беленькую кофточку, черную юбочку, волосы убирала на затылке, как у нас говорят, в куфочку. Нам она понравилась, но особенно мне: так ласково говорила со мной, так, взяв мою руку в свою, красиво выводила в тетради буквы, что я влюбился в нее.
Придя домой, похвастался:
— А у нас новая учительница. Она меня писать буквы учила.
Тетка Варвара мыла крынки у печки. Выслушав меня, сказала:
— Она вас научит… Только незнай чему?
— А что? — обиделся я. Захотелось защитить учительницу от тетки Варвары. — Она хорошая, от нее духами пахнет.
— Духами… — Тетка Варвара помолчала, вытерла руки о запон. — От иё не однимя духами запахнет, а… Видать не здря выслали.
— Кого выслали? — не понял я.
— Да учителку вашу. Безбожницу.
Я ничего не понимал, хлопал глазами, повернулся к матери — может, она объяснит. Мать сидела на лавке, что-то чинила, кажется мои штаны, пришивала к ним заплату.
— Ссыльная она, — сказала мать. — Сослали ее из городу к нам.
Я не знал, что такое «ссыльная». Из слов тетки Варвары можно было заключить, «ссыльная», значит, опасная. Но ничего в Нине Гавриловне я опасного не видел, обыкновенная женщина, только городская.
Тут дядя Вавило вмешался в наш разговор:
— Какая есть, не нам судить. Начальство знает, кого прислать.
И это меня успокоило, я перестал ломать голову над тем, что такое ссыльная.
Как-то зайдя в лавку к дяде Всеволоду, сказал ему:
— А у нас новая учительница, ссыльная. Ссыльная, а хорошая, я ее нисколечко не боюсь.
Дядя Всеволод посмеялся:
— Дурачок! Ее бояться не надо, она плохому не научит, Нина Гавриловна — умная девушка.
— А пошто ссыльная?
— Вырастешь — узнаешь, — уклонился дядя от ответа, отделавшись обычной для взрослых фразой.
Вернувшись от дяди домой, я рассказал матери о своем разговоре с ним, о том, как дядя Всеволод хорошо отозвался о нашей учительнице.
— Не диво, — ответила мать. — Он и сам такой, зачем не каторжанин. В действительную матросом служил во флоте, служить бы да служить царю-батюшке, слушаться начальства, дак нет, не послужилось, связался там с бунтовщиками. Ну их кого куда: кого в тюрьму на высидку, кого в Сибирь, а дядю твово подержали в каталажке да и списали в солдаты. В пехоту…
Мать почему-то недолюбливала дядю Всеволода, как и деда Якова. Может, одного за то, что нас из дому выгнал, а другого за то, что наше место занял…
А учиться мне нравилось, если бы не Темка, сын старосты Артемия Лощеного. Он дразнил меня всячески, издевался над сумкой, называл ее нищенской, совал кусок хлеба, говорил жалостливо: «Прими христа ради, положи в свою белую сумку». Я дрожал от обиды, но что мог поделать? Он старше и сильнее меня.
Кузя, друг мой, видел, как Темка измывался надо мной, но молчал, не вмешивался. Я иногда с мольбой поглядывал на него, но Кузя только косил глазами.
Однажды утром, идя в школу, он дождался меня у мостика через лог, недалеко от наших изб.
— Подожди, — сказал он, глядя вдоль улицы, в верхний конец ее.
Я тоже посмотрел туда, увидел шедшего к нам Темку. Кузя подался вперед, навстречу Темке. Тот заметался, увидев приближавшегося Кузю, заоглядывался вокруг, не ожидая ничего хорошего для себя от встречи с нами, и кинулся бежать вдоль ложка, но Кузя догнал его, ткнул кулаком в спину, и Темка упал. Кузя стоял над ним, что-то говорил, тряся кулаком, потом повернулся и не спеша пошел. А я со злорадством отомщенного человека смотрел на перепуганного Темку, на то, как он поднимался, как отряхивался, и было нисколечко не жаль его. С тех пор он перестал дразнить меня, а в школу ходил не улицей, а по-за огородами.