— Неправда! Не верю я этому!
А Иконников уже уступил место Цыганкову. Тот негромко говорил, взмахивал зажатой в руке кепкой. Слушали его внимательно, словно открывал он что-то новое, неведомое присутствующим.
Вера пропустила начало речи Цыганкова, она видела лишь его круглое, напряженное лицо, но до нее не доходил смысл слов, в ушах по-прежнему стояла фраза Маши о Николае и Тоське. Она взглянула в толпу, разыскала Семину, — та сидела среди комбайнеров — веселая, зеленоглазая, как ящерица.
— Что мы слышим от наших руководителей? — говорил Цыганков. — А только то, что давай вкалывай, больше сработаешь — больше заработаешь. Все это, конечно, правильно. А где сознание того, что ты сделал что-то хорошее — пусть за деньги, — но сделал такое, отчего людям становится жить лучше, что в этом есть и твоя доля, твоя капля пота, — где оно? Почему об этом мало говорим? Вот и появляются люди, вроде Портнягина.
После Цыганкова еще выступали, обсуждали поступок Портнягина и его друзей, говорили о запчастях, которых мало, о старом, изжившем себя методе ремонта, о многом другом; время шло, солнце опускалось, уходило за поля.
Попов устало стоял, слушал, нервничал: срывалась поездка в верховья Караганки, нарушался субботний распорядок.
Но вот Бойко попросил Портнягина рассказать, как он дошел до жизни такой.
Портнягин встал, посмотрел вдаль, где небо стало темным и мглистым. Сашка дернул его за полу пиджака, он склонился к нему. Тот быстро пошептал ему на ухо, Портнягин отмахнулся от него, выпрямился. Он и так знал, что от него ждут признания. И вначале твердо решил отказываться от всего, как это уже было при разговоре с Поповым, но что-то переменилось в нем. И не потому, что он выслушал зажигательные речи Иконникова и Цыганкова — он заранее знал, что они скажут. Неожиданный выкрик Веры смешал его мысли. Он не мог понять, что с ним происходит. Вдруг ощутил в себе, в своих мыслях другое, противоречивое, но что — ему было неясно. Вот тут он, его друзья Сашка и Костя, а там, на другой стороне, — Бойко, Иконников, Цыганков, комбайнеры, ремонтники, и Колотушкин тоже там, — их больше. И Вера там. Но почему она так сказала?
— Говори, Портнягин, ждем, — напомнил Бойко.
— Я скажу. — Он помолчал еще, словно собирался с мыслями. — Если меня не могут обеспечить законным порядком, я вынужден сам обеспечивать себя… Потому, что я должен выполнить свой долг перед государством, работать без простоев, убрать хлеб вовремя.
Это полупризнание-полузащита вырвалась у него сама собой. Он хотел еще кое-что сказать, но раздумал и сел, недовольно морщась.
— Понятно, — заключил Бойко. — А ты, Шамин, что скажешь?
— Подсудимый от последнего слова отказался, — ответил со смешком Сашка и лег навзничь, показывая, что все происходящее его мало волнует.
— Так и запишем, — Бойко решил не спорить с Сашкой. — Твое слово, Чемоданников.
Костя чуть выпрямился, оттолкнувшись от комбайна, посмотрел туда, где сидели Вера с Машей.
— Ну, было дело, — сказал он, виновато улыбаясь, — помогали Николаю. Хотелось, чтобы убрал побольше… в общих интересах.
— А части с других машин снимали?
— Так Портнягин уже сказал… Было дело.
— Эх, ты! Друг называется! Продал он нас с тобой, Коля! — крикнул Сашка, но за общим шумом его никто, кроме Портнягина, не услышал.
Бойко поднял вверх руку, призывая к порядку.
— Сообщаю решение дирекции совхоза. Николай Портнягин за свой поступок заслуживает безусловного изгнания из совхоза. Но учитывая его прошлую неплохую работу, его признание в совершенном, он переводится с комбайна на трактор. Шамину и Чемоданникову объявляется по выговору, причем Шамин лишается премиальных за июнь месяц. Что касается метода ремонта, с будущей недели мастерская переводится на поточно-узловой метод, на работу по новому графику… На этом товарищи, собрание считаю закрытым.
Рабочие похлопали и, шумно переговариваясь, пошли к проходной. Попова и Веру главный инженер попросил задержаться.
«Пропала рыбалка!» — огорченно выдохнул Попов.
8
Когда Бойко объявил, что Портнягин переводится на трактор, Сашка пренебрежительно свистнул и сказал:
— Пошли, Коля. Остальное — подробности, а подробности нас не интересуют. Приговор оформят и без нас.
Они встали и пошли. Уже в спину им летели слова Бойко о выговорах слесарям, но они даже не обернулись.
За проходной их догнала запыхавшаяся Семина, подхватила под руки.
— Идем ко мне. — Тоська так и полыхала вся, не сдерживала радости. — Осточертело слушать этих праведников, голова лопается.
Они прошли подле столовой, завернули за угол, где у клуба толпились ребятишки, ожидая первого сеанса в кино, и вышли на улицу.
Портнягин шел, как в тумане, не видя ничего. Ему было страшно обидно, что так все нелепо кончилось — никто не защитил, не поддержал его.
— Вы слышали? — спросил он, словно очнувшись. — Это Вера кричала «неправда»? Или кто?
— Галлюцинации, — отмахнулся Сашка.
— Не надо, Коленька, — прижалась к нему Тоська. — Не расстраивайся, не печаль себя… Сейчас придем, поужинаем, винца выпьем, и все пройдет, все будет хорошо.
Тоська дышала в ухо Портнягина, он слушал ее, а сам был все еще там — на собрании.
— Молодец, Антонида, правильно на вещи смотришь, — крикнул Сашка. — Подумаешь, выговор. Да хоть два!.. Уеду в город, мои золотые руки везде нужны… Они думают, я из собственной корысти. А я ради дружбы, так мне плевать.
Двухквартирный домик за невысоким частоколом из штакетника мягко освещался заходящим солнцем. За калиткой, по обе стороны дорожки, густо росли цветы: баданы, ирисы, нарциссы, табак, по стене сеней тянулись вьюнки. И все это распространяло вокруг нежный аромат.
Сашка не удержался, остановился, потянул носом:
— Коля, мы с тобой находимся в райской обители! И с нами Ева!..
— Это все мама, — уважительно произнесла Тоська. — Она у меня хозяйка.
В прихожей их встретила мама Тоськи. Это была еще не старая женщина, с мелкими кудерьками волос на голове. Тоська повела глазами, и она, обрадованно охнув, распахнула дверь в комнаты, бросилась накрывать на стол.
И вскоре на столе уже шумел самовар, поблескивали стеклом рюмки и бутылки, дразнила аппетит разнообразная закуска.
— Пожалуйте, Николай Павлович, Александр — не знаю, как вас по отчеству, присаживайтесь, угощайтесь, — кланялась мать Тоськи, расплываясь в улыбке.
— Меня можно и без отчества, — сказал Сашка, садясь и оглядывая стол, потирая руки в предчувствии еды и выпивки. — Я — рядовой, я — масса.
Тоська налила рюмки, подняла свою.
— За что выпьем? — спросила она, глядя счастливыми глазами на невеселого, присмиревшего Портнягина.
— Выпьем за дружбу, за мужскую дружбу, — предложил Сашка.
— Ты, Саша, видимо забыл, что я Ева, — засмеялась Тоська. — Давайте лучше за любовь… За настоящую любовь!
— За любовь! — подхватил Сашка.
Они чокнулись, выпили. Мать Тоськи, тихо прикрыв створки двери, ушла на кухню.
В комнате было тесно от мебели, от вышитых подушечек, разбросанных по дивану, от вышитых дорожек на столиках, на швейной машине. За прикрытыми тюлем окнами стоял серый вечер, на улице лаяли собаки, мычали коровы, пришедшие из табуна, а тут было тепло, даже уютно среди этих дорожек и подушечек, ярко горела люстра, освещая уставленный снедью стол.
Портнягину после рюмки стало легче, он закусил соленым рыжиком, улыбнулся Тоське, и — пошло, поехало — отодвинулось собрание, Вера, Бойко, Иконников с его речами, — остались они втроем, да еще кошка, вскочившая к нему на колени.
Через час они уже громко смеялись, полупьяно разговаривали о разных пустяках. Сашка рассказывал анекдоты, пытался танцевать, тащил Тоську, но та отбивалась, не отходила от Портнягина.
— Коля! Колинька! Выпьем!
Тоська наваливалась грудью на стол и длинные зеленые серьги качались в ее ушах, дразнили Портнягина. Чем-то покоряла, притягивала его к себе эта зеленоглазая женщина, и он пил, не отказываясь.
— Подобрал Цыганков твою Верочку! — кричала Тоська. — Ну и пусть! Чем я хуже ее? Скажи, чем?
Она вскочила, раскрыла широко руки, вскинула голову и вдруг лихо выбила дробь. Портнягин потянулся к ней, она упала к нему на руки, потом села на колени, обвила его шею и, прильнув к губам, долго и жарко целовала.
— Переходи ко мне жить, — зашептала Тоська, оторвавшись от его губ. — Разве тебе у меня будет плохо?
И она повела рукой вокруг, показала на спальню, где на кровати грудой высились подушки.
— Переходи, Николай! — вскричал Сашка. — Не прогадаешь!
— Будете с отцом на одном тракторе работать, посменно… Водочка будет, закуска, что пожелаешь. Я не Верка, я все могу.
Портнягин молча притянул ее, поцеловал в вырез платья.
— Силен, бродяга! — крикнул Сашка, хохоча и ёрзая на стуле.
Вдруг Тоська тихо запела, обняв Портнягина и глядя ему в лицо.
Не спеши, когда глаза в глаза,
Не спеши, когда спешить нельзя,
Не спеши, когда весь мир в тиши,
Не спеши, не спеши.
Сашка подтянул ей.
И так они сидели, пели, позабыв обо всем на свете, и о том, что завтра будет снова день, уже не похожий на сегодняшний, который неизвестно что принесет им.
Когда допели до конца, Портнягин тихо отстранил Тоську, встал, постоял, покачался, провел рукой по лбу, словно вспоминая что-то.
— Жарко тут, — проговорил он глухо.
Тоська проворно отдернула шторку, распахнула окно — со двора потянуло прохладой и одуряющим запахом цветущего табака.
— Пойдемте на улицу, — предложил Сашка, — подышим озоном.
Они вышли и пошли к парку, где густо горели лампочки.
Было уже темно, на тротуар ложились полосы света из окон домов. Идти было легко, и к Портнягину вновь пришло хорошее настроение. После выпитой водки все вокруг казалось удивительно хорошим — и дома, и улица с палисадниками, и дощатый тротуар. И сам он был сейчас умным и хорошим, и Сашка с Тоськой, которых он любил пуще всех, тоже были умными и хорошими. Он высвободил руки из карманов, обнял крепко Тоську с Сашкой, прижал их к себе.