Стало садиться солнце, с песчаных долин к вечеру понесло к Волге теплым песком, с Волги отдавало прохладой и соленым. Песком засыпало тлеющие костры. Стрельцы и казаки, обнявшись, пошли по берегу, запели песни.
Высокий сотник крепко выпил. Стрельцы подступили к нему:
– Петра! Ты хорош – ты с нами.
– Куды еще без вас?
– Сотник, кажи силу!
– Нешто силен?
– Беда, силен!
– Сила моя, робята, невелика, да на бочке пуще каждого высижу.
– Садись!
– Пошто сести даром? Вот сказ: ежели Яик или Астрахань, на што пойдем, заберем, то с вас бочонок водки.
– Садись!
– Стой, с уговором – а ежели не высидишь?
– Сам вам два ставлю! Два бочонка… чуете?
– Садись, Мокеев, голова!
– Сюда ба Чикмаза с Астрахани, тож ядрен!
– Чикмаз – стрелец из палачей, башку сшибать мастер.
– Сила Чикмаза невелика есть.
– Садись, сотник! Яик наш будет, высидишь – водка твоя…
В желтой от зари прохладе сотник скинул запыленный кафтан, содрал с широких плеч кумачовую рубаху – обнажилось бронзовое богатырское тело.
Сотник сел на торец бочки.
– Гляди, што бык! Бочка в землю пошла – чижел, черт!
– Эй, чур, давай того, кто хлестче бьет!
Длиннорукий рослый стрелец скинул кафтан, засучил рукава синей рубахи, взял березовый отвалок в сажень.
– Бей коли!
Сотник надул брюхо, стрелец изо всей силы ударил его по брюху.
– Ай да боярской сын!
– Знать, ел хлебушко, не одни калачи.
После первого удара сотник сказал:
– Бей не ниже пупа, а то стану и самого тяпну!
Гулкий шлепок покатился эхом над водой.
– Дуй еще!
– Сколь бит, товарищи!
– Бей пять!
– Мало, ядрен – бей десять!
Сотник надулся и выдержал, сидя на бочке верхом, десять ударов. Одеваясь и слушая затихающие отзвуки ударов на воде, сказал:
– Проиграли водку!
– Проиграли – молодец Мокеев!
– Атаман!..
На берег из челна сошли Разин с Черноярцем, стрельцы сняли шапки, казаки поклонились.
– Что за бой у вас?
– Сотник сел на бочку.
– Играли, батько.
– Проиграли – высидел, бес.
Разин подошел, потрогал руки и грудь сотника, спросил:
– Много, поди, Петра, можешь вытянуть? Руки – железо.
– Да вот, атаман, почитай что один, с малой помогой, с луды струг ворочал.
– Добро! А силу береги – такие нам гожи… Сила – это клад. Эй, стрельцы! Как будем судить вашего воеводу?
– Башку ему, что кочету, под крыло!
– И ножичком, эк, половчее…
Разин распахнул черный кафтан, упер руки в бока.
– Накладите поближе огню: рожу воеводину хорошо не вижу.
Ближний костер разрыли, разожгли, раздули десятками ртов.
– Гори!
Сизый дым пополз по подгорью.
От выпитого вина Разин был весел, но не пьян, из-под рыжей шапки поблескивали, когда двигался атаман, седеющие кудри.
– Вот-то растопим на огне воеводин жир! – раздувая огонь, взвизгнул веселый голос.
Разин обернулся на голос, нахмурился, спросил:
– Кто кричит у огня?
– А вот козак!
– Стань сюда!
Стройный чернявый казак в синей куртке, в запыленных сапогах, серых от песку, вырос перед атаманом.
– Развяжите воеводу!
Разин перевел суровые глаза на казака:
– Ты хошь, чтоб воеводу сжечь на огне?
– Хочу, атаман! Вишь, когда я в Самаре был, то тамошний такой же пузан воевода мою невесту ежедень сек…
– Этот воевода не самарской.
– Знаю, атаман! Да все ж воевода ей…
– Ты, козак, тот, что в ярыгах на кабаке жил?
– Ен я, атаман-батько. И листы твои на торгу роздал, и людей в козаки подговаривал…
Лицо атамана стало веселее.
– Добро! Дело хорошее худом не венчают, а невесту тебе все одно не взять, куда нам с бабами в походе? Но я тебе говорю: жив попаду в Самару, то и воеводу дойду и невесту твою тебе дам. А теперь слушай: ежели, как хочешь ты, мы из воеводы жир на огне спустим, то ему тут и конец! Я же хочу известить царя с боярами, что на море нас хошь не хошь – пустишь… Теперь хочешь ли ты, самаренин-козак, чтоб я тебя послал гонцом к воеводе астраханскому? Сказываю, будет с этим воеводой так, как хочешь ты! Не обессудь, ежели астраханский воевода тебя на пытку возьмет, а потом повесит на надолбе[107] у города.
Казак попятился и сбивчиво сказал:
– Атаман-батько, так-то мне не хотелось ба…
– Кого же послать гонцом? Стрельцов, взятых здесь, или козака в изветчики[108] наладить? Мне своих людей жаль! Молчишь? Иди прочь и не забегай лишним криком – берегись.
Казак быстро исчез.
– Гей, стрельцы Беклемишева! Что чинил над вами воевода?
– Батько, воевода бил нас плетью по чем ни попади.
– Убил кого?
– Убить? Грех сказать, не убил, сек – то правда.
– Материл!
– Убивать воеводу не мыслю! По роже его вижу – смерти не боится, но вот когда его вдосталь нахлещут плетью по боярским бокам, то ему позор худче смерти, и впредь знать будет, как других сечь и терпеть легко ли тот бой! Стрельцы! Берите у козаков плети, бейте воеводу по чем любо – глаз не выбейте, жива оставьте и в кафтанишко его, что худче, оденьте да сухарей в дорогу суньте, чтоб не издох с голоду, – пущай идет, доведет в Астрахани, как хорошо нас на море не пущать!
– Вот правда!
– Батько! Так ладнее всего.
– Эй, плети, козаки, дай!
Разин с Черноярцем уплыли на струг.
На песке, мутно-желтом при луне, черный, от пят до головы в крови, лежал воевода, скрипел зубами, но не стонал. По берегу так же бродили пьяные стрельцы с казаками в обнимку – никто больше не обращал внимания на воеводу; рядом с воеводой валялся худой стрелецкий кафтан. Воевода щупал поясницу, бормотал:
– Сатана! Тяпнул плетью, кажись, перешиб становой столб? Вор, а не сотник, боярской сын – черт!
У самой Волги ногами к челну, рыжея шапкой, длинная, тонкая, пошевелилась фигура казака. Воевода думал:
«Ужели убьют? Вишь, окаянный, ждет, когда уйдут все».
Над играющей месяцем, с гривками кружащей около камней Волгой раздался знакомый казакам голос:
– Не-е-чай! Струги налажены, гей, в ход!
Люди, голубея, алея кафтанами, синея куртками, задвигали челны в Волгу. Берег затих, лишь по-прежнему, рыжея шапкой, у челна лежал казак. Поднявшись на ноги, воевода пошатнулся, застонал, кое-как накинул на голые плечи кафтан, побрел, не оглядываясь, придерживая кафтан левой рукой, правой махая, чтоб легче идти. Почувствовал боярин страх смерти, избитые, в рубцах голые ноги задвигались сколь силы спешно, услыхал за собой шаги; не успел подумать, как правую руку его прожгло будто огнем – за воеводой стоял казак в синей куртке, в руке казака блестел чекан.
– Сволочь! Молись, что атаман спустил, я б те передал поклон родне на тот свет.
Из руки воеводы лилась кровь, он, шатаясь, сказал:
– Вишь, козак, я нагой…
– Нагой, да живой – то дороже всего – пес!
Казак повернул к челну и исчез на Волге. На стругах гремело железо, подымали якоря.
Воевода сел на камень в густую тень, упавшую под гору полосой. От того ли, что боярин был унижен и избит до жгучей боли, что, привязанный к дереву, каялся про себя, дожидаясь смерти, и потому не ругался, стараясь не изменить лица, у дерева вспомнилось ему, как и где обижал он многих, а когда били его, то мелькнула мысль о какой-то иной, холопьей правде… И теперь, отпущенный казаками, воевода не злился, но больше и больше радовался жизни. Что рука его ноет, кровоточит, то и это выкуп за чудо – «жив он!».
– Едино лишь – в Астрахань снесут ли ноги? Кровь долит, мясо ноет все… не загноилось бы! Нет, вишь, сырой овчины, а ништо… жив – слава тебе Создателю!
Зубами и небитой рукой боярин оторвал кусок полы кафтана, засыпал рану песком, окрутил тряпкой. Все еще боясь за жизнь, оглянулся на Волгу. Струги ушли. В светлеющем от месяца воздухе где-то очень далеко звенели голоса, как будто певшие песню. На серебристой водной ширине, чернея, плыли двое убитых, дальше еще и еще…
Левой рукой боярин перекрестился:
– Чур! Чур!
Он не любил покойников и утопленников. Отвернулся, глянул на гору.
– Туды идти!
И тогда увидал, что сидел в тени виселицы. Виселица на песчаном бугре голая, без веревок – веревки воровали татары на кодолы[109] для лошадей. Вид виселицы напомнил воеводе о крестном целовании царю на верность, он подумал:
«Холопьей правды быть не должно! Мы, бояре, – холопи великого государя… Черный народ, закупной ли, тяглой, наш с животом – холоп!» Пошарил рукой в кармане кафтана, ущупал жесткое, вспомнил, что в дорогу даны сухари, сунул сухарь в рот и не мог жевать: болела шея, мускулы челюстей. Выплюнул сухарь, медленно встал, укрепился на ногах, его шатало, подумал: «Ой, битой воевода! Тут не дально место была рыбацка хижа, ежели не зорила ее татарва. А ну, на счастье, цел, так рыбак до города в челну упихает».
Яик-городок
«От царя-государя и великого князя всея Русии Михаила Феодоровича на Яик-реку строителю купчине Михаилу Гурьеву и работным людям всем.
На реке на Яике устроить город каменной мерою четырехсот сажен, кроме башен. Четырехугольный, чтоб всякая стена была по сту сажен в пряслах между башнями. По углам сделать четыре башни, да в стенах меж башен поровну – по пятидесяти сажен. Да в двух башнях быти двоим воротам, а сделали тот каменный город и в ширину и в толщину с зубцами, как Астраханский каменный город. Стену городовую сделать в толщину полторы сажени, а в вышину и с зубцами четырех сажен, а зубцы по стене делать в одну сажень, чтоб из тех башен в приход воинских людей можно было очищать на все стороны. А ров сделать около того города – копати новой и со всех сторон от Яика-реки, по Яик-реку сделать надолбы крепкие, а где был плетень заплетен у старого города, там сделать обруб – против того, как сделан в Астрахани. А на той проезжей башне Яика-города сделать церковь шатрову во имя Спаса нерукотворного да в верхних приделах апостола Петра и Павла, а башни наугольные сделать круглые…»