в и легкие и тяжелые зенитные орудия шли прямо из Советского Союза.
Традиционными методами потребовался бы по меньшей мере год, чтобы подготовить необходимый персонал для обслуживания этих орудий. Подготовка произошла за несколько недель. Этой основной задаче мы посвящали практически сто процентов нашего времени в течение почти двух лет после победы Революции.
Мы знали о неизбежности нападения, но не знали, когда и как оно произойдет. Все возможные точки доступа защищались или были под наблюдением. Руководители находились на своих местах:
Рауль в Ориенте, Альмейда в центре, и Че в Пинар-дель-Рио. Мой командный пункт был в столице: приспособленный для этого старый буржуазный особняк на высоком правом берегу реки Альмен-дарес, недалеко от места, где она впадает в море.
Уже наступил день — 15 апреля 1961 года, и я с ночи находился там, получая сообщения из Ориенте, куда прибыло с юга Соединенных Штатов судно под командованием Нино Диаса с группой контрреволюционеров на борту, одетых в оливковую форму, такую же, как наша, чтобы совершить высадку в районе Баракоа. Они делали это в качестве обманного маневра, чтобы отвлечь внимание от точного пункта главного направления и создать как можно больше путаницы. Судно уже находилось на расстоянии прямого выстрела противотанковых орудий в ожидании высадки, которая в конце концов не произошла.
Одновременно сообщили, что 14-го вечером взорвался в воздухе, выполняя разведывательный полет над районом возможной высадки, один из наших трех реактивных истребителей — учебных, но способных сражаться; то была несомненно акция американцев, произведенная с военно-морской базы в Гуантанамо или из другой точки на море или в воздухе. Тогда не было радаров, чтобы точно определить, что произошло. Так погиб выдающийся революционный пилот Орестес Акоста.
С упомянутого командного поста я смог увидеть В-26, которые пролетели над этим местом почти на бреющем полете, и через несколько секунд я услышал взрывы первых ракет, внезапно выпущенных против наших молодых артиллеристов, которые в большом числе обучались на воздушной базе Сьюдад-Либертад. Ответ этих молодых храбрецов был почти хмоментальным.
С другой стороны, у меня нет ни малейших сомнений в том, что Хуан Орта был предателем. Соответствующие данные о его жизни и поведении находятся там, где должны находиться: в архивах Управления госбезопасности, родившегося в те годы под беглым огнем врага. Эта деятельность была поручена людям, обладающим большим политическим сознанием.
Орта получил отравленные таблетки, предложенные Мэхью Джанканой и Сантосом Траффиканте. Разговор этого последнего с Розелли, выполнявшим роль связного с организованной преступностью, произошел 14 сентября 1960 года, за несколько месяцев до выборов и прихода к власти Кеннеди.
Предатель Орта не имел особых заслуг. Я переписывался с ним, когда мы искали поддержки эмигрантов и изгнанников, живших в Соединенных Штатах. Его ценили за его кажущуюся подготовку и услужливость. К этому у него были особые способности. После победы Революции, в важный период, он часто имел ко мне доступ. Исходя из возможностей, которые были у него тогда, верили, что он сможет бросить яд в прохладительный напиток или апельсиновый сок.
Ранее он получил деньги от преступных организаций за предположительную помощь в открытии казино. С этими мерами он не имел ничего общего. Решение приняли мы. Необдуманный и не принятый коллегиально приказ Уррутиа закрыть их создавал хаос и вызывал протесты тысяч работников туристического и торгового сектора, когда безработица была очень высока.
Некоторое время спустя казино были окончательно закрыты Революцией.
Когда ему передали яд, в отличие от того, что происходило в первое время, у Орты было очень мало возможностей встретиться со мной. Я был полностью занят деятельностью, о которой рассказал выше.
Не говоря никому ни слова о вражеских планах, 13 апреля 1961 года, за два дня до нападения на наши воздушные базы, Орта попросил убежища в посольстве Венесуэлы, которое Ромуло Бетанкур предоставил в безоговорочное распоряжение Вашингтона. Многочисленным контрреволюционерам, укрывшимся там, не давали разрешения на выезд, пока не ослабели зверские вооруженные нападения Соединенных Штатов на Кубу.
Нам уже приходилось противостоять в Мексике предательству Рафаэля дель Пино Сьеро, который дезертировал за несколько дней до нашего отплытия на Кубу — этой даты он не знал — и продал Батисте за 30 тысяч долларов важные секреты, имевшие отношение к части оружия и судну, перевозившему нас на Кубу. С изощренной хитростью он разделил информацию, чтобы завоевать доверие и обеспечить выполнение каждой части. Сначала он получил несколько тысяч долларов за вручение двух складов оружия, о которых знал. Неделей позже он передаст самое важное: судно, которое привезет нас на Кубу, и место высадки. Всех нас могли схватить вместе с остальным оружием, но сначала должны бьілдо передать ему остальные деньги. Наверняка его консультировал какой-нибудь американский эксперт.
Несмотря на это предательство, мы отбыли из Мексики на яхте «Гранма» в назначенный день. Некоторые из тех, кто поддерживал нас, верили, что Пино никогда не предаст, что причиной его дезертирства было недовольство дисциплиной и занятиями, которые я от него требовал. Не скажу, как я узнал об операции, задуманной им с Батистой, но я узнал об этом с точностью, и мы приняли соответствующие меры, чтобы защитить людей и оружие на пути в Тукспан — к месту отплытия. Эта ценная информация не стоила ни сентаво.
Когда закончилось последнее наступление тирании в Сьерра-Маэстре, нам также пришлось противостоять дерзким действиям Эваристо Венерео — агента режима, который, переодетый революционером, попытался внедриться в наши ряды в Мексике. Он был связным с тайной полицией этой страны — крайне репрессивного органа, которому помогал на допросе Кандидо Гонсалеса, кому в ходе допроса завязали глаза, — героическому бойцу, убитому после высадки. То был один из немногих товарищей, ведших машину, на которой я двигался.
Эваристо затем вернулся на Кубу. У него было задание убить меня, когда наши силы уже наступали на Сантьяго-де-Куба, Ольгин, Лас-Вильяс и запад нашей страны. Это стало известно в подробностях, когда были захвачены архивы Службы военной разведки. Все это есть в документах.
Я пережил множество планов меня убить. Только случай и привычка тщательно наблюдать за каждой деталью позволили нам пережить хитрости Эутимио Герры в первые и самые драматичные дни Сьерра-Маэстры — всем, кто затем был известен как руководители победившей Революции: Камило, Че, Раулю, Альмейде, Гильермо. Мы, возможно, погибли бы, когда враг, которого привел предатель, чуть-чуть не уничтожил нас, нелепо окружив наш ничего не подозревавший лагерь. В короткой стычке нам пришлось испытать болезненный удар: мы потеряли Хулио Сенона Акосту, чернокожего рабочего-сахарника, замечательного и активного человека, который обогнал меня и упал рядом со мной. Другие пережили смертельную опасность и позже погибли в бою — такие как Сиро Фриас, прекрасный товарищ и многообещающий командир, который пал в Имиас, в зоне Второго фронта; Сиро Редондо, который яростно сражался с врагом в составе колонны Че и погиб в Мальверде, и Хулито Диас, который, непрерывно стреляя из своего пулемета 30-го калибра, был убит в нескольких шагах от нашего командного пункта при атаке на Уверо.
Мы сидели в засаде в хорошо выбранном месте, ожидая врага, потому что заметили, что в тот день у него намечалось передвижение. Наше внимание отвлеклось всего на несколько минут, когда пришло два человека из группы, которых мы послали на разведку за несколько часов до принятия решения о смене места, и они вернулись без какой бы то ни было информации.
Эутимио вел врага, надев белую гуаяберу — единственное, что виднелось в лесу Альто-де-Эспиноса, где мы его ждали. Батиста уже подготовил сообщение о ликвидации группы, которое считалось надежным и цитировалось прессой. Слишком доверившись, мы в действительности недооценили врага, пользовавшегося человеческими слабостями. В тот момент нас было около 22 человек, закаленных и избранных. Рамиро, раненный в ногу, приходил в себя вдали от нас.
Благодаря передвижению, совершенному в последнюю минуту, в тот день спаслась от сокрушительного разгрома колонна из более чем 300 солдат, продвигавшихся гуськом по обрывистым и поросшим лесом склонам.
Очень рано — в апреле 1959 года — я посетил Соединенные Штаты по приглашению вашингтонского Пресс-клуба. Никсон удостоил меня приема в своем частном кабинете. Позже он утверждал, что я был невеждой в экономических вопросах. Я настолько сознавал собственное невежество, что записался на три университетских специальности, чтобы получить стипендию, которая позволила бы мне изучать экономику в Гарвардском университете. Я уже освоил и сдал все предметы по специальностям правоведения, дипломатического права и социальных наук. Мне осталось сдать только два предмета: историю социальных учений и историю политических учений. Я изучал их очень тщательно. В том году никто из студентов не пытался добиться этого. Путь был свободен, но события на Кубе начали развиваться очень быстро, и я понял, что момент был неподходящим, чтобы получить стипендию и изучать экономику.
Я посетил Гарвард в конце 1948 года. Вернувшись в Нью-Йорк, я купил издание «Капитала» на английском языке, чтобы изучать прославленное произведение Маркса и попутно углубить знание этого языка. Я не был подпольным членом Коммунистической партии, как решил Никсон с его плутовским и пытливым взглядом. Если что-либо я могу утверждать — и я обнаружил это в университете, — это то, что в результате моих собственных анализов и занятий я был сначала утопическим коммунистом, а затем радикально настроенным социалистом, готовым бороться с применением соответствующей стратегии и тактики.
Моим единственным препятствием при беседе с Никсоном было отвращение, мешавшее мне искренне объяснять свои идеи вице-президенту и возможному будущему президенту Соединенных Штатов, эксперту по экономическим концепциям и имперским методам правления, в которые я не верил уже давно.