— Это папа, — лаконично прокомментировал «артист».
— Ну и что ж он делает? — спросили мы.
Наступила длинная, поистине театральная пауза. Мы притворились, что не расслышали ответ (которого на самом деле не было), и переспросили:
— Так что? Что папа делает?
— Бьет, — донесся еле внятный шепот из–за ширмы…
А случается, что ребенка обижает не какое–то конкретное лицо, а сама ситуация. Особенно это актуально для детей школьного возраста, которые часто бывают недовольны собой. Например, толстые, близорукие, заикающиеся. И вовсе не обязательно из–за того, что одного называют в классе «жиртрестом», другого — «очкариком», а третьего постоянно передразнивают. Просто способность к рефлексии, к самооценке с возрастом развивается. Растет и интерес к противоположному полу, а следовательно, к своей внешности и к возможности нравиться.
Кроме того, агрессия может сопутствовать ревности — нежеланной, но, увы, далеко не редкой гостье в семье. Дети испытывают чувство ревности куда чаще, чем думают взрослые. А некоторые даже ревнуют близких не к кому–то в отдельности, а чуть ли не ко всему миру. Им кажется, что родители одаривают кого угодно своей любовью, только не их. В таком случае агрессия — это и выплеск отрицательных эмоций, и способ обратить на себя внимание.
Так что же, агрессивных от природы детей не бывает? Бывают, но гораздо реже, чем принято считать. А вот гиперактивность, принимаемая за повышенную агрессивность, встречается достаточно часто. Скажем, резвый, подвижный мальчик 5–б лет, которому давно пора играть со сверстниками в детском саду, бегать наперегонки, кататься на велосипеде и т.п., садит в четырех стенах один на один с бабушкой и, попросту говоря, бесится от скуки. Энергии у него много, и, перегорая зазря, она может переходить в агрессию. Как винное брожение от недостатка сахара — в уксусное.
Итак, сталкиваясь с проявлениями детской агрессии, прежде всего необходимо выяснить ее мотивы. Но это, как говорят в математике, условие необходимое, но недостаточное. Помимо психологической подоплеки, важно понимать, какой психический склад (а то и какой психиатрический диагноз) стоит за агрессиввым поведением. Вроде бы это очевидно, но именно «вроде бы». В мире существует и–другой подход к данной проблеме, и в этом мы имели возможность убедиться, побывав в Германии. Гамбургские психолого демонстрировали нам психотерапевтическое занятие с девятилетним ребенком по методике К.Роджерса (она называется «игротерапия»). Мальчик был, что называется, сверхагрессивный: не успев переступить порог, ои бросился на психотерапевта, будто разъяренный бык на красный плащ матадора. Он бил эту бедную женщину ногами, с разбегу бодал головой в живот, окатывал водой из ведра, кусался и царапался. Словом, вел себя как пациент буйного отделения сумасшедшего дома. Естественно, мы задали вопрос о диагнозе.
— Диагноз? Нас не интересует диагноз, — ответили немецкие специалисты. — Мы же занимаемся коррекцией поведения. А поведение, вы сами видите, агрессивное. При чем туг диагноз?
На первый взгляд, это даже звучит логично. Но разве что на первый — самый поверхностный. Точно также, как мотивы агрессии подсказывают психотерапевту конкретное наполнение лечебных занятий, знание психиатрического диагноза помогает выбрать максимально верную линию поведения с агрессивным ребенком и представить себе, каковы перспективы, каков прогноз, чего и в каких пределах с ним можно добиться. С поправкой на некоторое упрощение можно сказать, что знание психологических мотивов агрессии необходимо для выбора тактки, а диагноз — для определения стратегии.
Так, например при работе с невротиками не следует, как нам кажетеся, акцентировать внимание на их агрессивности, ибо она есть лишь знак отчаяния, отверженности, забитости. (Исключение составляют случаи агрессивности при избирательном мутизме — см. главу «Заговор молчания») Мы столько раз убеждались вот в чем: как только самооценка ребенка повышается, как только даешь ему минимальную возможность самоутвердиться, вспышки агрессии исчезают начисто. Примеров здесь можно привести ,уйму. Вот, на наш взгляд, один из интересных.
Полный, медлительный, с добродушно–рассеянным выражением лица, восьмиклассник Юра Л. особенно поражал (такое несоответствие внешности) внезапными агрессивными выходками.
— Он всю посуду в доме перебил, — жаловалась мать. — А недавно так ударил кулаком по кухонному столу, что ножка подломилась. Он же вон какой здоровый!
Юра действительно был богатырского телосложения и ростом уже со взрослого мужчину. Но при этом больше всего на свете боялся маленькую, сухонькую старушку — учительницу истории. Против нее он был бессилен. А когда мы на первичном осмотре задали спрятавшемуся за ширмой Юре несколько простейших вопросов, он отвечал так односложно и примитивно, что впору было согласиться с диагнозом районного психоневролога: «Интеллектуально и эмоционально снижен». Разве что испарина, покрывшая все его лицо, не свидетельствовала в пользу сниженной эмоциональности…
А потом на одном из первых занятий мальчик, закрыв лицо маской, вдруг удачно сострил. Мы, естественно, этого не ожидали и пришли в восторг. Юра окрылился и вскоре сострил еще раз. А уже на следующем занятии был прямо–таки гвоздем программы.
Ах, какой же изящный юмор жил в этом увальне! Как хохотали до упаду и дети, и взрослые над каждой его шуткой! Это был тот редкий случай, когда мы не только для пользы дела, но и на полном серьезе говорили мальчику, что он талантливый артист. А на прощанье даже посоветовали матери ориентироваться на эстрадное училище.
Что же касается вспышек гнева, этот вопрос отпал сам собой. Мы им практически не занимались. Уже через неделю после первого Юриного удачного выступления мать сообщила, что он стал спокойнее, заметно повеселел, ничего не крушит и не ломает. А еще через некоторое время он настолько внутренне раскрепостился, что сумел преодолеть свой страх перед историчкой в добиться ее безусловного расположения.
У детей психопатического сюяаа агрессия, как правило, иной природы. Что нужно иметь в виду, работая с такими детьми?
Нам кажется, тут–то как раз стоит обращать особое внимание на агрессию, фиксироваться на ней. Это нужно делать по нескольким причинам. Прежде всего, чтобы одернуть, остановить, не дать еще больше распалиться. Ведь если невротики обычно зажаты и их надо растормошить, агрессия психопата происходит, наоборот, от излишней расторможенности, ему совершенно необходимы жесткие рамки, чтобы, насколько это возможно, упорядочить царящий внутри хаос. Далеко не все родители это понимают, и еще меньше таких, которые способны наделе оказывать стойкое сопротивление разбушевавшемуся ребенку. Большинство пасуют и даже подводят под свою слабость теоретическую базу: дескать, жесткий отпор вызывает чуть ли не стрессовое состояние. Во всяком случае, только усиливает агрессию.
Что ж, поначалу психопатичный ребенок может на строгое отношение к своему буйству «дать свечку»: забиться в истерике, броситься на взрослого с кулаками, сокрушать все вокруг. Но если не дрогнуть, не сорваться на ответную истерику или не поспешить «загладить свою вину», мгновенно уступив ребенку и задабривая его ласками и подарками, — произойдет неожиданное: «агрессор» испытает что–то вроде душевного просветления после бурного переживания. Древнегреческий философ Аристотель назвал такое просветление словом «катарсис». Для тех же, кто не очень любит философию, приведем житейский пример. Помните, как себя ведут необъезженные жеребцы? А что они вытворяют, котда их начинают объезжать? Горе тому наезднику, который не устоит, а вернее, не усидит на лошади. Но зато если удержаться до конца, в один прекрасный момент (а этот момент поистине прекрасен!) бешеное четвероногое создание, как по мановению волшебной палочки, входит в разум.
Только не подумайте, что мы приравниваем ребенка к жеребцу. Это всего лишь метафора. У нас есть и неметафорические примеры.
Очаровательный голубоглазый Вадик С; был классическим психопатом и терроризировал всю семью: молодую маму, не очень молодого папу и бабушку–пенсионерку. Мы решили поначалу смотреть на это как бы сквозь пальцы, улыбались, пропускали мимо ушей его грубости, ограничиваясь время от времени лишь мягкими замечаниями, на которые он, если и реагировал, то ненадолго. И дома все оставалось по–прежнему: этот пятилетний малявка прямо–таки с оперным пафосом кричал, что убьет себя, убьет всех! И так каждый день. Репетировать лечебные этюды он категорически отказывался. Это было в самом начале нашей психотерапевтической практики, и, честно говоря, мы растерялись. Более того, мы готовы были отказаться от него, признав, что такой Вадик нам пока не по зубам. Так что случившееся на пятом занятии (в конце которого мы собирались сообщить родителям Вадика, что «медицина бессильна») было скорее спонтанной реакцией отчаяния, чем продуманной педагогической мерой.
В какой–то момент Вадик ударил ногой робкого, безответного мальчика. Выведенные из себя (неизвестно, чем больше — агрессивностью Вадика, бездействием его родителей или своей собственной беспомощностью), мы выставили драчуна за дверь. Он, понятное дело, впал в неистовство и, вероятно, был уверен, что мы «одумаемся». Но мы не одумались, а, не обращая внимания на его крики, угрозы и ругательства, доносившиеся из коридора, продолжали вести занятие. И, конечно, не сомневались, что видим его в последний раз. Каково же было наше удивление, когда после занятий Вадик ни в какую не хотел уходить! Он стоял в углу (как будто сам себя наказал) и умоляюще смотрел на нас своими огромными голубыми глазами. А как только мы уже не строго, а ласково спросили:
— Ну как, ты больше не будешь безобразничать? — подбежал к нам и бросился на шею.
На следующем занятии мы записали: «Вадик впервые вошел в комнату с поднятой головой, уже не так сутулясь. Глаза блестят. Впервые не отказывался выступать, показывал этюды с удовольствием и был очень рад, когда его похвалили. Родители сказали, что дома он