Разноцветные дни
РАЗНОЦВЕТНЫЕ ДНИПовесть
Я ВСПОМИНАЮ ДЕТСТВО
Я люблю приходить на улицу, где прошло мое детство. Правда, этой улицы давно уже нет, вместо нее — сплошь девятиэтажки, новые деревья, новые люди, — но я все равно почему-то люблю бывать здесь. Удается это нечасто, раза два в год, а то и раз в два года, но все же…
Сажусь на скамейку под тенистым деревом, смотрю на мальчишек и девчонок, что возятся на игровой площадке, и вспоминаю своих друзей.
«Вынимаю» из кладовой памяти их звонкие голоса, разные случаи — иногда смешные, а порой грустные — и снова становлюсь пацаном. Для того и прихожу сюда, где еще это возможно…
Фотографий той поры у меня почти не сохранилось. Но зато до сих пор помню летний дождик, такой редкий в нашем краю! Влажную рожицу солнца — словно после умывания. Лужицу с круглый таз. Заглянул в нее — и обомлел. От ощущения бездонной высоты под ногами. Подо мной проплывали облака! Веселые, кудрявые. А сбоку, у самого краешка, на меня смотрело лицо — веснушчатое, с непослушным изгибом чубчика — словно корова лизнула языком. Левое ухо смешно оттопырено, это оттого, что я зимой носил шапку, прикрывая одно ухо, а другое — нет. Сколько раз наказывала мама не носить головной убор набок! Придется признаться, что ухо немного торчком до сих пор, хотя я давно уже не ношу ушанку…
В общем, в луже сиял мой портрет — на фоне облаков и солнца. Вот они — можно дотянуться! Я даже присел на корточки, но тут какая-то девчонка — шлеп! — по луже сандалией, и от лужи ничего не осталось — ни облаков, ни солнца, ни меня!
Я отер с лица прохладные капли и показал девчонке кулак, а она в отместку — язык.
«Эники-беники, судо камо,
Афель-дафель домино», —
прострекотала рыжая считалку и юрко скрылась за калиткой.
Я запрокинул голову. Облака улетали, сияло большое солнце. И тут же вернулось хорошее настроение.
И за ним тоже я прихожу сюда.
…Иногда ко мне подходят мальчишки. Постоят, посмотрят и снова возвращаются к своим, таким важным, делам. Один, наверное самый любопытный, однажды, даже отважился спросить:
— А что вы здесь делаете, дядя?
— Дышу воздухом моего детства, — ответил я.
— А это как? — продолжал любопытствовать он.
Я набрал полную грудь и шумно выдохнул…
И мне подумалось, что каждому взрослому человеку необходимо хоть иногда возвращаться в детство, к своим друзьям, радостям, огорчениям.
Я вернулся домой, в свою многоэтажку, сел за письменный стол и стал вспоминать.
НАША МАХАЛЛЯ
В детстве у меня было любимое дерево. Старый, в мелких трещинах тутовник. Зимой — битый ветрами, а летом — высушенный знойным солнцем. Тутовник рос посреди двора. Я любил его не за сладкие ягоды весной и не за тень, которую он дарил в жару, а за то, что можно было забраться высоко-высоко по шершавому стволу и сидеть на самой верхней ветке, представляя себя то разведчиком, то моряком, то летчиком, то полярником.
Тогда мальчишки росли мечтателями, и нам нравились исключительно героические профессии. В том числе профессия милиционера. Разведчиков или моряков мы видели только в кино, а милиционера — каждый день в своей махалле.
Я часто слыхал, как взрослые не из любопытства, а просто из вежливости, приходя в гости к соседям, спрашивали моего босоногого сверстника:
— Акрамджан, кем ты хочешь быть, когда вырастешь?
Приятель, затыкая за край штанов деревянный пистолет, важнецки отвечал:
— Милиционером.
— Почему милиционером?
— Они ловят всякую шпану и бесплатно ходят в кино.
Акрамджан был прав. Нашего участкового Юнуса-ака, тощего и высокого, как дядя Степа, с боевыми медалями на груди, действительно пускали без билета в наш летний кинотеатрик. Может, он там следил за порядком? Точно не знаю. Но ответ Акрамджана мог бы понравиться многим нашим мальчишкам. Пожалуй, кроме Рахмата. Отец его был важной персоной — директором какого-то санатория. На вопрос «Кем бы ты хотел быть?», Рахмат, выпятив живот, летом вечно липкий от персиков, тоном начальника говорил: «Отдыхающим!» Это всех смешило. А мне почему-то становилось грустно. Мне совсем не хотелось отдыхать. Я мечтал о другом…
С вершины моего тутовника хорошо просматривалась вся наша махалля. Дворики, а в них сады, огороды, виноградники. Крыши домов. В большинстве глиняные, но попадались и крытые железом, шифером, черепицей. Дома были с балаханами и без. С верандами и без веранд. Но все они казались мне очень уютными. Вдоль немощеной, пыльной и неширокой улицы протекал арык с водой прохладной и чистой. Из него летом ведрами поливали улицу, дворы, деревья, цветы… Пишу эти строки и ощущаю приятную плещущую тяжесть, слышу веселый перезвон ведер и перекличку соседей.
Арык в жару был «холодильником». Хозяйки опускали туда кастрюли с молоком — кислым и пресным — прямо в воду, придавливая сверху булыжником или пестиком от ступки, чтобы не перевернулись, не уплыли.
И почти в каждом дворе в плетеных клетках жили перепелки. Их пенье — тоже музыка детства.
ЭХО В КОЛОДЦЕ
У кого-то во дворе вопил петух. Где-то настырно брехала собачонка. Тарахтела по улице повозка. Занималось утро. Его возвещал звон ведер — взрослые и ребятня спешили за питьевой водой к водопроводу. Водопровод был один на всю махаллю. И надо было идти на другую улицу — Ташкучу. Каменную улицу.
Для меня ходить за водой было удовольствием. Я любил такие походы. У колонки стояли люди. Обменивались новостями. Тугая прохладная струя, звеня и шипя, до краев наполняла ведра. Зацепив их за дужки коромысел, мы разносили прохладу по домам. Чтобы вода не выплескивалась по дороге, в ведрах плавали дощечки, сбитые крест-накрест. Мы не очень-то торопились обратно. Когда у водопровода оставалась одна ребятня, можно было пошкодничать, всласть побрызгаться холодными струйками. Смех, визг, беготня. Не беда, если кто и поскользнется или опрокинет ведерко.
У самого дома я ставил ведра и немного отдыхал на скамейке. В каждом ведре сияло по солнцу.
…Однажды нашу тихую улицу разбудил шум мотора. Тогда эти звуки можно было услышать нечасто, и я мигом очутился за калиткой. Возле домика бабки Шуры стоял грузовик, да еще с каким-то винтообразным устройством вместо кузова.
Ослепительно рыжий дядька, вылезший из кабины, ткнул большим пальцем в землю и громогласно объявил сбежавшимся женщинам и детям:
— Это есть, граждане, передвижная буровая установка. Теперь, граждане, у вас будет свой колодец!
Через три дня на указанном дядькой месте красовался колодец — с деревянным навесом и толстым бревном-барабаном, на котором висела новенькая цепь с новеньким ведром.
Расталкивая ребят, я первым заглянул в колодец. Со дна потянуло холодом. Я бросил камушек — будто вопрос, и не скоро услышал плеск — ответ.
Я еще нагнулся над темным загадочным зевом и храбро крикнул:
— А-а-а!
В ту же минуту в ушах у меня гулко отозвалось:
— А-а-а! А-а-а!
Потом я выкрикивал: «Петька!», «Ахма-а-ад!», «Кошка!», «Индюк!» И эхо щедро возвращало мне окончания слов. Теперь друзья оттеснили меня и стали разом, наперебой окликать колодец.
ТАЙНА НЕВИДИМОГО ЧЕЛОВЕЧКА
…А чудеса продолжались.
Как-то вечером Рахмат таинственно и пугливо прошептал мне в самое ухо:
— Там… — махнул он рукой в сторону колодца, — на дне…
— Что там на дне, не тяни!
— Там кто-то живет.
— Как так? Кто живет?
— Не знаю. Какой-то невидимый живет. Див живет.
— Эх ты, храбрец! Какой-такой Див? Дивы только в сказках бывают.
— Тихо, — продолжал шепотом Рахмат, — он услышит… Он ночью кричит…
Посмеялся над трусишкой, но и мне стало страшновато. И очень любопытно. Кто же это там, на дне живет да еще кричит? Признаюсь, такое решение далось нелегко. Еще минуту назад я мог запросто подойти к колодцу, но теперь…
Над крышами выплыла луна.
Заскрипел под камнями сверчок.
Я все же подошел. Но в темноте ничего не разглядел. Было тихо-тихо. Разочарованный, отправился домой.
И тут вдруг из колодца мне вслед донеслось пронзительное и даже как-будто издевательское: кур-р-р!
Только что я обвинял Рахмата в трусости, а тут, и теперь стыдно признаться, припустил подальше от колодца.
Дома, однако, я снова почувствовал себя сильным.
Чего бояться? Ведь люди кругом!
Я отыскал отцовский трофейный фонарик-жучок и решительно двинулся обратно к колодцу.
На улице было пустынно…
А, будь что будет!
Вертанув ручку, я опустил ведро на дно, а сам осторожно стал спускаться по цепи. Лазил я отменно — на тутовнике натренировался. Фонарик лежал за пазухой. Метр, другой… Темно, жутко и зябко как-то… Цепь качнулась, подо мной плеснулась вода. Сердце замерло. Но ничего. Уперся спиной и ногами в стенки, давая отдых дрожащим рукам.
Двинулся дальше. Уже пора бы приблизиться дну.
Достал из-за пазухи фонарик и посветил. У самых ног матово блеснула вода. А в сторонке, у самой стенки, на осклизлом камне я увидел… обыкновенную лягушку.
Она надула белый зоб в пупырышках, сверкнула выпученными глазками и весело пропела: кур-р-р! Отсюда, из глубины, обычное лягушачье пенье, конечно, должно было звучать таинственно и странно.
«Здравствуй, мальчик! — послышалось мне в ее голосе. — Как ты здесь оказался? Оставайся со мной. Вместе интереснее!»
Я чуть не расхохотался. И стал подниматься. Только высунулся из колодца — увидел Рахмата и еще нескольких ребят. Не узнав в темноте меня, они с воплями разбежались.
Наутро снова поползли слухи о диве. А мне было смешно. Ведь я-то узнал тайну невидимки.
МОЯ МАМА
Мама моя родилась на Волге. В старинном русском городке Кинешме. Окончилась война, и они вместе с отцом переехали в Ташкент. А через три года после победных салютов под крышу старого глинобитного дома меня принес добрый аист. Так говорила мама. И я верил.