ЕЕ АЗИЯ
При жизни у нее вышло пять книг стихов. В Москве и Ташкенте. Вот их названия: «Семиречье», «Теплые камни», «Лицом к свету», «Год аиста», «Зеленые шары». Последняя наиболее полная. Почти «избранное».
Потом вышло еще два сборника: «Тамариск», и «Цена прозрения». Но они — увы! — увидели свет уже без автора. Верю, состоятся и другие встречи с еще неизданными стихами поэтессы. А сейчас хотелось бы попытаться заглянуть в истоки ее творчества. Вернуться к тем родникам, что щедро питали на протяжении всей жизни поэзию Натальи Буровой.
Как начинается знакомство с поэтом? Обычно, с его стихов. И это знакомство не явилось исключением…
Сборник назывался «Семиречье» («Советский писатель», Москва, 1965 г.).
В аннотации было сказано коротко, суховато, но точно (об этом я, конечно, узнал позже):
«Семиречье» — первая книга стихов Натальи Буровой. За плечами автора этого сборника — немалый жизненный опыт, работа на самых, казалось бы, прозаических должностях: статистик, инспектор по кадрам, чертежница, технический секретарь в различного рода учреждениях. Поэтесса много ездила с геологическими партиями по степям и пустыням Средней Азии, к истокам горных рек, где и сложила свои первые стихи.
…Ее своеобразная лирика, женственная и одновременно строгая, посвящена Семиречью, родине мужественных и выносливых людей. Серьезность раздумий о жизни, яркость красок, достоверность пережитого придают стихам Н. Буровой подлинную взволнованность и свежесть».
…В середине шестидесятых годов в Ташкентском клубе железнодорожников существовало литературное объединение «Сигнал». Руководил им на общественных началах поэт Виталий Качаев. Большой энтузиаст своего дела, одержимый открытием новых талантов.
В то время я работал токарем на паровозовагоноремонтном заводе имени Октябрьской революции (в тех самых знаменитых железнодорожных мастерских, откуда начался Великий Октябрь в Ташкенте) и учился в вечерней школе рабочей молодежи. Был буквально одержим стихами. И находил время два раза в месяц посещать эти бурные, часто сумбурные, но всегда захватывающие интересные семинары.
Здесь собирались люди самых различных возрастов и профессий: рабочие, инженеры, учителя, геологи, студенты, комсомольские работники. Скрупулезно обсуждали стихи товарищей.
Заглядывая наперед, скажу: большинство, как и бывает в жизни, «отсеялись». Но в одном я уверен — все мы навсегда сохранили любовь к слову, к книгам. Несколько «семинаристов» остались в литературе, продолжают, в меру способностей, работать. Выпустили интересные сборники. Это поэты Виктор Ляпунов, Евгений Субботин, Рудольф Баринский.
Однако вернемся к нашим семинарам.
После одного из обсуждений, не очень удавшихся — молодой «стихотворец» представил слишком уж слабые вирши — Виталий Качаев с необидной улыбкой сказал:
— Ну что ж, товарищи, пора сделать маленькую передышку. Не все же учиться на ошибках… Я вот к чему: в Ташкенте немало даровитых литераторов, надо бы кого-нибудь пригласить поприсутствовать как бы в настоящей творческой лаборатории.
К нам уже жаловали именитые гости: Герой Советского Союза, ташкентский писатель, а ныне первый секретарь правления Союза писателей СССР В. В. Карпов, Б. С. Пармузин, поэтесса Н. И. Татаринова. Эти встречи были небесполезны, запали в память.
Кого же мы еще упустили?
— Давайте пригласим Наталью Бурову, — сказал я.
— Хорошая идея, — поддержал руководитель семинара. Он тоже уже был знаком с ее стихами.
— Но где же взять адрес?
— В Союзе писателей. Эта функция ложится на тебя. Итак, тема следующего нашего семинара: «Встреча с поэтом», — заключил Виталий Сергеевич.
…Наталья Павловна сначала недоверчиво, как-то даже растерянно встретила посланца начинающих. Но, когда узнала, что к чему, провела в свой кабинет. Небольшую комнатку, окном выходящую в сад. Все здесь было до крайности просто. Письменный стол. Два стула. По левую руку книжный шкаф. Ничего лишнего.
Наталья Павловна подробно расспросила, кто я и откуда.
— Значит, студийцы хотят организовать со мной встречу? — она заметно разволновалась. Попросив почему-то разрешения, закурила «Беломор».
Уже потом я узнал, что этот мой визит был как нельзя кстати. Наталья Павловна, всегда тяготея к людям, часто чувствовала себя одинокой, забытой. И вдруг такое неожиданное приглашение. Значит, ее знают, она нужна…
— Только обязательно, не забудьте, пожалуйста, придите, — наивно напомнил я, уходя.
— В среду в семь вечера в Клубе железнодорожников, — улыбнулась Наталья Павловна и подарила мне на память «Семиречье» с автографом.
Это был поистине дорогой подарок.
…Снова и снова перечитал сборник. Откуда такое тонкое знание, такое глубинное понимание Востока?
Ведь я тоже родился в махалле. Рос вместе с узбекскими мальчишками и девчонками. Знал досконально местные обычаи и праздники, наконец, сам язык. А многое из того прекрасного, что смогла увидеть поэтесса, не заметил, не обратил внимания.
О, эти названия, запахи и краски Азии!
Кто не был ими очарован?
Николай Тихонов, Владимир Луговской, Георгий Санников…
«Далеко-далеко за горами Талас», «У начала больших синеватых степей», «И в памирских горах набухают снега», — это начальные строки стихов Натальи Буровой.
Они широки и просторны, в них много солнца, радости и ветра.
И в этот мир, созданный поэтессой, мне не раз еще предстоит заглянуть.
…В тот вечер в лекционном зале, специально предоставленном нам по случаю встречи с поэтессой, народу было набито битком. Многие привели с собой друзей, знакомых. А кто-то пришел сам, прослышав о встрече.
Наталья Павловна была в скромном темном платье, с небольшой сумочкой. Глаза ее глубокие, каштановые, светились каким-то таинственным блеском.
Поэтессу посадили в президиум за стол, покрытый зеленой бархатной скатертью и украшенный огромным букетом бульденежей.
Контакт наладился как-то сразу, непроизвольно, будто мы с ней были знакомы давным-давно.
Наталья Павловна рассказала немного о себе, о Литинституте, где ей посчастливилось проучиться несколько послевоенных лет. О дружбе с М. Агашиной, И. Гофф, О. Кожуховой, К. Ваншенкиным, Р. Гамзатовым, В. Солоухиным.
Эти писатели по праву стали гордостью многонациональной советской литературы. С некоторыми из них Наталья Павловна не порывала связей, находясь далеко от столицы, вела переписку.
Поэтесса рассказала и о руководителе их творческого семинара знаменитом поэте Владимире Луговском. Студенты в шутку, но с уважением называли его «бровеносцем». За необычайно густые седоватые брови. И вообще он был высоким, стройным, красивым. Это он, кстати, в один из своих приездов в Узбекистан, который безмерно любил всем сердцем и воспел во многих прекрасных стихах, заметил дарование молодой поэтессы. Тепло поддержал ее словом и делом.
Не обошлось на встрече с Буровой и без неизбежного вопроса: как вы пишете?
— Удивительное дело, — ответила Наталья Павловна. — Бывает, что и месяц, и три, и полгода не прикасаешься к бумаге. Конечно, переживаешь, думаешь: вот и все, больше уже никогда «это» не придет… А в тебя уже вселилась какая-то музыка, пробуждаются смутные образы, забытые запахи. И вдруг незаметно для себя начинаешь писать. В такие дни я могу «выдавать» и по стихотворению, и по два, и по три. А однажды написала даже пять. Целую подборку!
Кто-то попросил почитать новые стихи.
Наталья Павловна засмущалась.
— Голос уж больно у меня неважнецкий, как у дьячка, — сказала она.
— Ничего, ничего, читайте! — одобрительно зашумели молодые поэты.
И поэтесса прочитала новые стихи: «Поезда люблю, поезда», «Сердце Азии», «Цветут гранаты. Алые цветы».
Концовка этого стихотворения у многих с того раза осталась в памяти:
И в будущее смотрится часами
Исполненный достоинства росток,
А женщины с восточными глазами
Прекрасны, как гранатовый цветок.
Зря Наталья Павловна беспокоилась за свой голос, кстати, хоть и глуховатый, но грудной, звучащий с какой-то затаенной силой. Истинная поэзия берет душевностью, неожиданным образом и свежей мыслью. А эти качества всегда были свойственны стихам поэтессы.
Затем и «семинаристы» прочли традиционно «по кругу» свои стихи. И встреча выросла в настоящий поэтический праздник.
Уже поздней ночью стали расходиться по домам. На улице недавно прошумел освежающий майский ливень. Листья деревьев матово отсвечивали под фонарями. Поблескивали булыжник, чугунная ограда скверика.
И влажная лунная тишь, и гудки со стороны вокзала, и капли с листьев — все это тоже дышало поэзией!
…Я стал изредка бывать в гостях у Натальи Павловны. Показывал ей свои стихи. Молодому поэту всегда лестно услышать похвалу и даже критику от старшего собрата по перу. А если это уже признанный мастер, такой отзыв — дороже втройне.
Наталья Павловна жила в отдаленном конце жилого массива Чиланзар, очень неблизко от центра.
Город после памятного землетрясения стал сильно разрастаться. Как в сказке, не по дням, а по часам. И ввысь, и особенно вширь. Рушились старые дома и административные здания, возводились новые. Едкая пыль висела над городом. Вместе с ней навсегда исчезли старый «примусный» быт и неспешный уклад жизни коренных ташкентцев.
Наталье Павловне несколько в грустинку было это новое. До Чиланзара она долгие годы жила на старой ташкентской улочке с поэтичным названием улица Двенадцати тополей. Вообще для нее старые названия, исчезнувшие навсегда, были не пустым звуком, а жили в сердце милой музыкой: Зерабулакская, Шейхантаур, Пиян-базар, школа имени Песталоцци… Памятные места, памятные встречи. Их невозможно вычеркнуть из жизни.
Оценку чужим стихам Наталья Павловна всегда давала прямую и кратко-однозначную: «Вот это нравится, а вот это нет…» И все.